на спине, я напряженно думаю.
– Алиса, мне нечего писать.
– Тебе что, опять ничего не нужно?
– Мне слишком много нужно, я даже не знаю. Это все не серьезно.
А мысленно я рассуждаю: «Наверное, самым лучшим решением будет попросить, как обычно, чтобы я стала нормальной. Просто такой, как все. Но, если тут и правда, все сбывается, и я стану, наконец, нормальной, станет ли дружить со мной Алиса?»
И я впервые загадываю другое, я пишу: «Хочу поступить в институт». Я не указываю в какой. Зачем ограничивать высшие силы?
Дрожащими мокрыми руками мы с трудом засовываем свои записки рядом с другими, уже лежащими между камнями, в каждой крохотной щели. Наши записки лежат вместе, их заливает дождь. И уходим мы тоже вместе, не оглядываясь.
Я в очередной раз упускаю шанс стать нормальной.
Повелитель санитаров
А потом раздался звонок.
– Симочка Борисовна! Это Анка. Вы только не плачьте, хотя, конечно…
– Анка, что ты мелешь?!
– Софа умерла, Сима Борисовна!
– Как умерла?!
– Не проснулась.
– Еж твою мать. Был человек, и нет человека.
Запах валидола. Тяжелые вздохи из-за закрытой двери.
– Мина, привет! Софа умерла.
– Сима?!
– Был человек, и нет человека.
– Ой, пойду корвалол накапаю.
– Мы с тобой одни остались, Мина, все уходят…
– Что будем на поминки готовить?
– Ну, давай как обычно: десять пирожков с капустой, десять с фаршем, десять с яйцом и десять с рисом.
– Давай еще десять с рыбой?
– Мина, опять ты с этой рыбой. Мы же не кошки. Да и кому столько? Народу нет, ты да я, да мы с тобой.
– Хорошо, Сима, тебя не переспоришь.
Мне вспомнилась песенка из «Десяти негритят»17, сейчас негритят осталось только двое.
Софа была главным героем моих детских кошмаров. Бабой Ягой во плоти. Повелителем санитаров.
И вот ее не стало.
Значило ли это, что мне больше не стоит бояться, что в самый ответственный момент за мной придут со смирительной рубашкой и объявят всем, что я ни та, за кого себя выдаю, и заберут, наконец, в психушку?
Чем дальше я вылезала из омута моего детства на свет божий, тем сильнее рос страх, один неверный шаг и меня отправят обратно.
Софы больше не было, но почему-то легче не стало.
Бабушка старела
Бабушка старела. Старели ее вещи. Ранее нарядная ее шапка из норки и каракуля теперь лежала на верхней полке шкафа драной кошкой. Также и синее пальто. Его практически победила моль и время.
Бабушка решилась на вставную челюсть. В хрустальной вазе прибавились вырванные зубы похожие на кости от фиников. Челюсть бабушка не хранила, как все приличные старики в стакане, а кидала, куда ни попадя, и никогда не могла найти с утра. Если мама попадала в немилость, честь искать челюсть доставалась мне. Но обычно искала мама: «Жанна, ты не видела мою челюсть, будь она проклята? Старость не радость. Доживете, поймете».
Без челюсти бабушка была похожа на пеликана и выглядела особенно свирепо. Благодаря тому, что челюсть болталась большую часть суток неизвестно где, из нее иногда выпадали зубы. Меня это почему-то страшно веселило.
– Ты можешь не ходить сама к врачу, это плюс, – перечисляла я. – Также челюсти не больно, когда в нее вставляют зуб, это еще один плюс. Если мы найдем зуб, его можно вставить снова…
– Хватит! – орала бабушка. – Ни дна тебе ни покрышки! Дура окаянная! Был бы жив Рома, показал бы вам всем!
Бабушка ела только батоны и скрывала их за запертой на ключ дверью своего персонального холодильника. Она резала батон продольно, прокладывала колбасой, луком, чесноком и заливала кетчупом. От таких сэндвичей бабушка толстела еще сильнее. Нормальную еду бабушка не уважала. Думаю, суп и кашу она ела всего пару раз в жизни. Бабушка покуривала и любила выпить перед сном рюмочку ликера, закусывая шоколадной конфетой, это тоже мало походило на диету.
Из подруг у нее осталась только Мина. С ней она говорила по телефону. Бабушка больше не ездила с деловым видом в город. Работа в городе закончилась со смерью Эммы, гуманитарная помощь весила слишком много, и давали всякую ерунду. Других поводов для выезда не осталось.
Борька, (для меня дедушка Боря), последнее напоминание о Якове, младший братик, вдруг заболел неизвестной болезнью и полностью облысел. У него выпали даже ресницы и брови.
– Зато теперь не бреюсь, – шутил он.
– Это у тебя из-за молодухи, – сердилась бабушка.
Для нее Боря по-прежнему оставался пятнадцатилетним.
Боря-мальчишка, не мог уйти раньше бабушки, но все-таки тоже ушел. Бабушка плакала больше, чем после смерти Якова.
Все эти события проплывали мимо меня как фон.
У меня было все меньше времени на бабушку. В любую свободную минуту я бежала к Алисе с Юлькой. Я проводила с ними все выходные, все вечера и все праздники. А уж когда мы с бабушкой смотрели вместе телевизор, гуляли или разговаривали последний раз, я не могла даже вспомнить. Мне наконец-то стало интересно жить и я не могла пропустить ни одной секунды из этой новой и важной жизни.
А бабушка как будто осталась в нашей квартире, вросла в нее, смирилась с тем, что это ее последнее пристанище и уже не могла уйти, как она ушла когда-то в двадцать два года, за день до начала войны.
Наши пути стремительно расходились.
Брэд Питт
На новогодних каникулах Алиса позвала меня на ночевку и сказала, что мы будем гадать на зеркалах.
– Предупреждаю, Ленка - это очень опасно!
– Почему опасно?
– Зеркала образуют коридор, прямо туда, в другой мир, в нем можно остаться навсегда. А еще, кто знает, что мы там увидим? Может заикаться начнём, или тронемся.
Юльку Алиса в тот раз не звала, так как Юлька не верила в чудеса и могла бы сбить нам всю магическую процедуру своим смехом. Меня успокаивало только присутствие Алисиных родителей за стенкой, да и Ницше выл за дверью вполне по земному. Алиса вытащила из комнаты всех кошек, поставила зеркало напротив зеркала и поместила между ними свечу.
– А что надо делать? – спросила я шепотом.
– Мужа высматривай, – шепотом ответил
