рельеф, нежная влажность, исходящая от земли, – и все это заключено в ларец доисторического леса: я хотела бы здесь жить всегда, как ушастый козодой. Если уж вить гнездо прямо на земле, то что может быть прекраснее, чем поселиться под чайными кустами!
Мое самоотождествление с ушастым козодоем получило дополнительный аргумент. Чай, любимейший мой напиток, еще больше сближал меня с ним. Оставалось только изобрести способ летать.
Мне часто снилось, что я летаю. Сон всегда был примерно один и тот же: я открывала систему манипуляций, сулившую взлет. Всякий раз она сводилась к последовательности каких-то незамысловатых движений. Сознавая, что это сон, я осваивала технику полета, твердя себе: “Ты вспомнишь все, когда проснешься, это же так просто”, – после чего взлетала и в экстазе парила над великолепными пейзажами.
Проснувшись, я улыбалась: мое тело помнило нужные приемы. Я вставала, пыталась их повторить – и оставалась стоять на полу. Однако вера моя не ослабевала: освоенная во сне наука не могла лгать. Значит, я что-то делаю неправильно. Ощущение, что я летала и что я на это способна, слишком глубоко внедрилось в меня.
Возвращаясь в Дакку, мы снова садились в самолет компании “Биман Бангладеш Эйрлайнз”. Ее логотипом был аист. Я не отрицаю привлекательность аистов, но я ни разу их не встречала в этой стране. Это не значит, что их там нет. Но я все равно не понимала, почему бы им не взять для своей эмблемы ушастого козодоя. Лихой полет их “фоккеров” больше напоминал рискованные трюки козодоя, чем плавное парение аистов.
В сущности, удивляться тут нечему. Символика никогда не обременяет себя правдоподобием. Символ Бельгии – лев. Комментарии излишни.
Несмотря на все прелести Силхета, наша семья довольно быстро предпочла прочим городам Кокс-Базар. Это был единственный морской курорт в Бангладеш. Если вдуматься, то само по себе поразительно, что в беднейшей стране мира вообще имелся курорт. Но не надо забывать, что Бенгалия была невероятно богата до британской колонизации, которая позаботилась покончить с этим процветанием.
Один из тех англичан, некто Кокс, создал (или просто переименовал, поди знай) курортный поселок на берегу Бенгальского залива. К 1978 году от пышной колонизаторской роскоши не осталось ровно ничего, за исключением обшарпанных отелей, служивших в основном больницами. Наименее ветхий из них принимал любителей морских купаний, каковыми мы и являлись.
Мы обнаружили одну-единственную семью, кроме нас, верную “Кокс-Базар-Паласу”. Эти британцы, несмотря на молодость, вызывающе демонстрировали чисто английскую ностальгию. Они практически не покидали гостиницу, ели всегда за соседним с нами столом в помещении, именовавшемся здесь “рестораном”, и бросали на нас пренебрежительные взгляды, а то и восклицали громко и с напором:
– They are as dirty as these Bengalis[11].
К ужину глава семьи выходил в смокинге, его жена в длинном платье. Наш дресс-код вызывал у них отвращение. Мы ни разу не замечали их на пляже.
Плавать в Бенгальском заливе оказалось чистым восторгом. Волны были гигантские и катились одна за одной с такой быстротой, какой я не видела больше нигде. Оставалось или отдаться их воле, или нырять. Чтобы уплыть подальше от берега, неизбежно приходилось нырять.
Говорили, что на большой глубине водятся акулы. Никто их не видел, но к наслаждению от купания это добавляло вкус русской рулетки.
Когда я не плавала, я играла на пляже с местными детьми. Дети собирали моллюсков и показывали мне свой улов. Они прокалывали перламутровые ракушки и делали из них бусы. Когда я жонглировала тремя мячиками, просили научить их этому искусству.
В Кокс-Базаре, как и везде, свирепствовала нищета. Но море все-таки смягчало работу смерти. Женщины в сари входили в воду с сачками, и им всегда удавалось выловить что-нибудь съедобное.
Я была настоящим бакланом этого побережья – ныряла при малейшей возможности. Плавать – это летать под водой. Я не приносила никакого улова. Мне ничего не было нужно, кроме ощущения, что вместо рук у меня крылья. Я высовывала голову из воды, только чтобы глотнуть воздуха.
А еще там были чайки. Мне нравились их повадки. Самка прижималась головкой к шее самца, что означало: “Хочу есть”. Месье немедленно бросался на поиски съестного для мадам.
В Бангладеш голод – обычное дело. То, что мы не голодали, делало нас не такими, как все. Я отдавала детям на пляже свой полдник, и они пожирали его, глядя на меня с испугом: “Она не голодная”.
Они никогда не купались. Я звала их с собой в воду, но они отказывались. Хотя никакого запрета на купание не существовало. У нас не было общего языка, чтобы об этом поговорить.
К нам в гости приехала бабушка, мамина мать. Восславим эту авантюристку – никто больше не желал навещать нас в Бангладеш. Чемпионка мира по злости, она жаждала воочию убедиться в нищете этой страны. Бангладеш ее не разочаровала.
Мы повезли ее в Кокс-Базар. Появление натуральной ведьмы необычайно развеселило моих пляжных друзей. Они прозвали ее Бури Бури, что означало “Старая старуха”. Когда она входила в море, чтобы энергично поплавать, дети визжали от сладкого ужаса. Они явно задавались вопросом, не надеемся ли мы, что она утонет.
Чистым удовольствием было наблюдать, как эта старая перечница вылезает из воды и возвращается к семье, а за ней c криками “Бури Бури” бегут дети, приветствуя ее восторженными криками за то, что она сумела пережить купание.
Она вернулась в Бельгию страшно довольная, что видела своими глазами такую нищету. Когда мы снова приехали в Кокс-Базар без нее, пляжный народ разрыдался: Бури Бури, наверно, умерла, иначе она бы приехала с нами.
Иностранное сообщество смотрело на нас как на экстремалов. Другие дипломаты никогда не покидали столицу: они сидели, забаррикадировавшись в своих служебных квартирах, спасаясь от зрелища голода. Выходили из дому только затем, чтобы отправиться в клуб “Интерконтиненталь”, центр светской жизни Дакки.
Отец говорил, что никогда еще не работал в такой интересной стране. Мать с ним соглашалась. Мы с сестрой, к своему стыду, не испытывали ни малейшего восхищения.
В часе езды от столицы бельгийские монахини создали лепрозорий под названием “Джалчатра”. Наши родители с энтузиазмом отнеслись к этому проекту. Мы проводили там три уикенда в месяц.
– Можно мне взять с собой Сирокко?
– Канарейкам нечего делать в лепрозории, – ответил отец.
Это был старый полуразрушенный монастырь в дебрях джунглей. Ни водопровода, ни электричества. Прокаженные прибывали туда со всех концов страны.
Едва приехав первый раз, мы с Жюльеттой поняли, что попали в преддверие ада. Пока родители вносили свою лепту в благое дело, выгружая лекарства и медицинское оборудование, мы забрели в джунгли. Там нас поджидали тучи
