да еще заляпано белой пшеничной шелухой и темной пшеничной остью.
– Старший брат твой тоже на базар удрал? – спросил Гао Ма и сразу устыдился. Старший брат Цзиньцзюй хромал, ходил с трудом, потому на базар ездил всегда второй брат.
Цзиньцзюй равнодушно ответила:
– Нет.
– Так пусть поможет тебе.
Цзиньцзюй не ответила, подняла голову и вгляделась в солнце, которое так нещадно палило, что ее глаза сразу сощурились до узких щелочек.
Внезапно Гао Ма стало до слез жалко девушку.
– Сколько сейчас времени, братец Гао Ма? – поинтересовалась она.
Гао Ма взглянул на часы.
– 12:15. – И тут же добавил: – У меня часы немного спешат.
Цзиньцзюй стояла в профиль, разглядывала участок пшеничного поля, неслышно выдохнула.
– Все-таки хорошо тебе, братец Гао Ма, одному вольно живется, закончил дела – и гуляй в свое удовольствие. – Она вздохнула снова, развернулась, подняла серп.
– Не могу я с тобой болтать.
И, согнувшись, продолжила работу.
Гао Ма постоял рядом, тоже вздохнул, наконец, сказал:
– Давай-ка помогу тебе!
Цзиньцзюй тут же выпрямилась.
– Не надо, не надо, не хочу вас утруждать.
По ее лицу пробежала ярко-красная полоса.
Не сводя взгляда с Цзиньцзюй, Гао Ма произнес:
– Так я же тут все равно без дела торчу. Как не прийти на помощь соседке из-за стенки?
Цзиньцзюй потупилась и пробубнила:
– Тогда благодарю вас за хлопоты…
Гао Ма вытащил из кармана магнитофон, выключил его, снял с шеи наушники и вместе с магнитофоном положил на землю.
– Что у вас эта штучка напевает? – спросила Цзиньцзюй.
– Музыка играет, – ответил Гао Ма, подтягивая ремень.
– Хорошая?
– Неплохая, только батарейка скоро сядет, потом новую вставлю, дам тебе послушать.
– Я не смею, только вам переломаю все, а возвращать мне нечем, – со смешком отозвалась Цзиньцзюй.
– Да штука некапризная, здесь все просто, – отмахнулся Гао Ма, – ломай сколько хочешь – я с тебя ничего не спрошу.
Пока болтали, оба нагнулись и заскрипели серпами. Цзиньцзюй шла впереди, Гао Ма – сзади. Цзиньцзюй срезала два ряда, Гао Ма срезал три ряда. Цзиньцзюй снопы вьет, Гао Ма их подбирает.
– Твоему бате-то не семь-восемь десятков, мог бы и подсобить тебе! – недовольно бросил Гао Ма.
Серп в руке Цзиньцзюй на мгновение замер.
– У нас дома гости…
Гао Ма услышал в ее словах привкус беспокойства и грусти и ничего больше не спрашивал, а еще ловчее принялся жать пшеницу. Пшеничные колосья, которые Цзиньцзюй зажимала между ляжками, то и дело хлестали его по плечам и лицу. Гао Ма скомандовал:
– Шустри давай, я жну три ряда, ты два, а еще дорогу загораживаешь.
Цзиньцзюй ответила:
– Братец Гао Ма, я уже совсем без сил, – простонала она это чуть не плача.
Гао Ма отозвался:
– Оно и понятно, негоже такую работу женщине доверять.
– Всякая беда может на человека свалиться, – ответила Цзиньцзюй.
– Если я обзаведусь женушкой, то будет она дома стряпать еду, шить одежду, кормить курочек и уточек, никакой тяжелой работой на земле не дам я ей пятнать руки.
Цзиньцзюй глянула на Гао Ма, тяжело переводя дыхание.
– Счастливая это будет женщина.
– Цзиньцзюй, скажи мне: какого мнения деревенские обо мне?
– Ничего я не слышала.
– Ты не бойся, я любое словцо выдержу.
– Говорят… Ты только не злись… Говорят, что ты в армии что-то натворил…
– Так и есть, натворил.
– Говорят, что ты с женой командира полка… И командир вас застукал…
Гао Ма горько усмехнулся.
– Не с женой командира, а с ее сестрой, да и не любил я ее, а ненавидел, ненавидел их всех.
– А вы, наверное, человек, видавший виды, – вздохнула Цзиньцзюй.
– Хрень собачья, а не жизнь! – громко выругался Гао Ма. Положил серп, стянул колосья, выпрямился, лягнул вязанку и снова выбранился: – Да даже собачья жизнь была бы получше. Ни хрена не стоит такая жизнь!
Задумался Гао Ма, и в тот же момент явился старший брат Цзиньцзюй, мужчина старше сорока с уже поседевшими волосами, морщинистым лицом и сухой, укороченной левой ногой, из-за которой он при ходьбе изрядно хромал.
Рыкнул старший брат:
– Цзиньцзюй, ты что, сдохнуть в поле хочешь, чего домой не идешь на обед?!
Поднял старший брат руку, прикрывая глаза от солнца, поглядел в их сторону, и Гао Ма тихо проговорил:
– Что же твой брат так груб с тобой?
Цзиньцзюй закусила губу, и по щекам катились две крупные слезы…
«Я увидел, как ты заплакала, и мое сердце больше не знает покоя, Цзиньцзюй, я люблю тебя, я хочу взять тебя в жены… Год уже миновал, Цзиньцзюй, и всякий раз, когда я хочу с тобой заговорить, ты меня избегаешь… Я хочу спасти тебя из огненной пучины. Чжан Коу, спой еще с десяток строф – и я ее за руку схвачу… Пусть даже она завопит, пускай ее матушка встанет, повернется ко мне и обругает, даст затрещину мне. Она не завопит, она совершенно точно не завопит, она недовольна жалким браком, именно в тот самый день, когда пришел наорать на нее брат, именно в тот самый день, когда я помог ей собирать пшеницу, ее родители заключили договор с дедом Лю Шэнли и родителями Цао Вэня[24] и связали трех парней с тремя девками одной цепью, будто те саранча на веревочке. Проклятый брак по обмену! Она же не чурается меня, она тянется ко мне, всякий раз, когда я с ней наедине, она всегда опускала голову и уклонялась от меня, но в зазоре между этими уклонами я вижу проблески слез у нее на глазах. Сердце-печенка-легкие-желудок-кишечник – все у меня внутри ноет… Командир, а командир! Отдавай скорее приказ – отправляй войско с горы Яркого блеска – спаси жизнь нашей сестрице Цзян – о плафон желтого походного фонаря расшиблись насмерть тучи зеленых букашек, сестрицу Цзян арестовали, все не на шутку встревожены тем, что будет с ней. Товарищи, надо оставаться хладнокровными – сердце у меня болит еще сильнее ваших за то, что сестрицу Цзян взяли, – старуха хлопнула по пистолетам, седые волосы плывут по ветру, слезы несутся из глаз[25], вещает Чжан Коу. Он поет: мужья наши сидят по лагерям – осталось поднимать революцию бедным вдовам и сиротам – Чжан Коу, спой-ка ты еще две строфы, еще две строфы, и я схвачу ее за руку, я чувствую ее жар, я учуял кислинку пота у нее в подмышках. Революция не авантюра – надо действовать наверняка, обдумывать каждый шаг, закреплять каждую позицию».
Вмиг в голове у Гао Ма загудело, перед глазами вертящимся разноцветным облаком разлился свет фонаря. Он внезапно потянул руку, у руки точно собственные глаза появились, а
