что он все еще у партизан, – ехали к нам почтой. Почтальон оставил посылку у нас на пороге, но никто не вышел ее забрать.
31
Племя, умевшее забывать
Мы стали номером: делом 52 534. Мы стали бумажкой в папке в металлическом шкафчике в кабинете. Мы стали историей, раз за разом звучавшей в палатках, в тихих комнатах, в диктофонах венесуэльских чиновников, сотрудников ООН и иммиграционной службы США. Сначала были «интервью на страх» 56, затем «предварительные скрининги», затем «интервью на соответствие статусу беженца», затем «интервью со службой безопасности». Но как бы ни назывались эти беседы, все, что мы говорили, сводилось к хриплому голосу с маминого маленького кассетного диктофона; к жужжанию перемотки, к щелчку, с которым начинали крутиться катушки, когда мама нажимала на кнопку, к тому участку записи, что уже истерся от многочисленных прослушиваний; каждый раз, когда мама проигрывала кассету для новых слушателей, голос казался все более металлическим и менее похожим на человеческий: «Этот сукин сын у нас, мы отрежем ему яйца и пришлем тебе по почте. Мы следим за вами днем и ночью, и до девчонок твоих тоже доберемся». В лагере для беженцев мы боялись других колумбийцев. Не знали, у кого с кем связи, поэтому сторонились всех. Спали в своей палатке. Проходили собеседования.
В лагере мы постоянно ходили голодные, но не роптали, потому что папу держали в заложниках, и мы негласно решили, что отныне ничему не будем радоваться. Я держала в кармане пакетики с солью, сворованные из забегаловок, и, когда хотелось есть, засовывала в них палец и сосала соль.
На деньги Эмилио мы купили телефонную карточку и звонили бабуле Марии. Втроем мы забивались в телефонную будку. Мама вытягивала трубку, чтобы всем было слышно. За шумом автомобилей и привычным городским гулом – шагами и болтовней прохожих, музыкой, игравшей где-то вдалеке, – мы слышали глухой телефонный гудок. Я представляла бабулин дом: гостиную с желтым диваном, ванную с бочкой воды, коридор, ведущий в кухню, где гуляли сквозняки. Как давно я не вспоминала этот дом! Как мама объяснит, что с нами случилось?
– Алло? – Я заплакала, услышав звук бабулиного голоса.
– Мама, – сказала мама.
Бабуля удивилась.
– Альма? Dios mío, где ты? Я звонила…
– Мама, Антонио похитили.
Мама рассказала бабуле, что мы все продали, что папу держали в плену, а мы уехали в Венесуэлу. Она не стала рассказывать про Петрону и не сказала, что мы в лагере беженцев. Не хотела, наверное, тревожить мать. Мама и бабуля плакали, а я закрыла глаза – иногда это помогало обо всем забыть.
– Почему раньше не позвонила? – спросила бабуля.
– Нас могли подслушивать, – ответила мама.
Телефон запипикал, и мелодичный женский голос объявил, что осталась всего минута. Я попросила бабулю благословить нас, но та уже молилась в трубку и просила Господа нас защитить. Она молилась, пока связь не прервалась.
* * *
Когда нам переслали почту, мы сразу поняли, что внутри. Посылка была упакована в пенопластовую коробочку, и от папиной фирмы сделали пометку, что переправили ее нам и что там внутри. По бокам маленькой белой коробочки тянулась надпись «Биологическая опасность» синими буквами. Вся коробочка была испещрена наспех проставленными печатями, подписями и аббревиатурами, но ничего не указывало на то, что внутри лежали папины два пальца. Не было ни наклейки с черепом и костями, ни хмурой рожицы, ни нарисованного гробика, ни даже креста.
Много дней посылка с двумя папиными пальцами пролежала на пороге нашего дома в Боготе. Потом Ла Солтера позвонила в полицию из-за запаха; люди из папиной фирмы сумели забрать пальцы из полиции и переправили нам.
Когда мама забрала коробочку из главного офиса лагеря беженцев – маленького трейлера с антенной на крыше, – мы молча отнесли ее в нашу палатку. Затягивать мама не любила и сразу открыла коробку. Мы толкались вокруг, не зная, как будут выглядеть пальцы, – я представляла их на льду, – а когда первое потрясение улеглось, я увидела в коробке несколько прозрачных пакетов с воздухом и маленький прозрачный пакетик с серым пеплом. – Ну и хорошо, что они их сожгли, – сказала мама.
Кассандра в слезах убежала. А я хотела остаться одна, но в тесной палатке это было невозможно, поэтому я просто посмотрела себе под ноги. Что, если в наш брошенный дом прислали и пальцы Петроны в доказательство, что ее тоже где-то держат? Я представила коробку без надписей, а в ней – безымянный палец Петроны и ее мизинец, ноготь которого всегда был длиннее остальных ногтей.
Казалось непростительным, что солнце по-прежнему встает в Венесуэле и другие беженцы из лагеря вместе смеются. Иногда мне казалось, что я слышу далекий шум волн, но, наверное, это было шоссе. Кассандра ссорилась с мамой, спрашивала, почему мы не могли просто поехать к бабушке, а мама говорила, что подумать не могла, что нам придется спать в палатке, но мы были здесь и надо было просто переждать. Папино пальто, которое мама так и не продала, по-прежнему лежало в чемодане, хотя мне казалось, что однажды оно должно исчезнуть, как папа. Мама сунула пакетик с пеплом от сожженных папиных пальцев в наволочку своей подушки и крепко спала на ней каждую ночь.
* * *
Когда нам сообщили, что нашу заявку на переезд в Штаты одобрили, мы плакали всю ночь, прижав колени к груди, схватившись за голову и друг за друга. О Соединенных Штатах Америки я почти ничего не знала. Знала, что иногда эту страну называли просто Америкой, хотя Америкой назывался и весь наш континент, даже два континента: Северная и Южная Америка. Знала, что там очень чисто. Все на своих местах. Но я не представляла, как можно начать жизнь без папы. Я не хотела уезжать далеко без папы, но не хотела и оставаться.
Рано утром мы поехали в аэропорт Каракаса, боясь, что и этот шанс у нас отнимут. Происходящее казалось нереальным: представитель авиакомпании вручил нам билеты, сотрудник иммиграционной службы поставил печать на документы, рейс не отменили, самолет не разбился, мы прилетели в Майами, собака, натренированная на поиск наркотиков, на нас не залаяла, американская служба иммиграции не отправила нас обратно, и, когда мы вышли в общий зал аэропорта, никто не сел нам на хвост, никто ни о чем не спросил и не загородил нам проход. И я не понимала, почему не хочу, чтобы нас отправили обратно, ведь тогда мы могли бы встретить папу дома, когда
