класса. В ее ухмылке мне чудился вопрос: «Ну и что ты тут из себя изображаешь нормальную, да еще и прикидываешься Алисой? Это у тебя-то три собаки? Это у тебя папа охранник?»
Галка была тем опаснее, что нас объединяла давняя вражда, примерно класса с пятого. Как-то Щербич сказала про меня: «Зимой и летом одним цветом», намекая, что у меня нет одежды. А я ответила: «Зато ты у нас всегда нарядная как елка», намекая, что я отгадала ее загадку и пошла еще дальше, а Галка, действительно была увешена как ёлка всякими украшениями. С этого момента мы обменивались ходами. Галя сделала ход, настучав, что я выбираюсь ночью из окна и до утра гуляю, чем очень мешаю ей спать.
Сидя на террасе за завтраком, и глядя на наше окно, из которого я ночью выбиралась, и которое мне теперь категорически запретили открывать, я вдруг увидела трусы. Они сушились за окном, большие, белые, фасона как у моей бабушки, примерно до колена. И они точно были не моими.
Хочешь отомстить, сиди на берегу реки и терпеливо жди. Труп твоего врага сам проплывет мимо. Вечером мимо меня проплыл не труп врага, а пролетели трусы. Как белый флаг они развивались перед нашим с Галей окном на длинной ветке, которой шведы из соседнего номера зацепили их и сорвали.
– Что ты стоишь и ржешь? – вопила Галка. – Хватай их! Это твои дружки их сорвали.
– Давай сама, Галя. Мне запретили подходить к окну. Помнишь из-за кого?
Шведы оставили Галкины трусы себе как трофей. Этот флаг гордо реял на ветке, торчавшей из их окна, до тех пор пока они не уехали.
И наша вражда с Галей Щербич тоже на этом закончилась, просто потому, что после Дании мы больше никогда не виделись.
Запись на обратной стороне карты Копенгагена:
И все осталось в том лете, и ветер, который чуть не сорвал трусы, и ночной Копенгаген, и улицы с музыкантами, и Балтика, мое первое море, в которой можно было купаться прямо в центре города и обсыхать на ходу, и старая одежда, которую я оставила в примерочной магазина, и новая одежда, и счастье быть молодой и свободной.
Расставаясь в аэропорту, многие из нашей группы плакали, мы менялись домашними телефонами, писали их на руках. Хотя все понимали, никто и никогда никому не позвонит. Мир повседневный и мир путешествий не должны пересекаться, не оберешься последствий.
Когда я прилетела домой, мама сказала папе на кухне: «Лена вернулась взрослой».
Часть 3
Только бы не сглазить
Я, честно говоря, очень боюсь сглаза, причем, как я понимаю, самое опасное – сильно радоваться, можно сглазить все самой, еще до того, как тебя успеют сглазить другие, (у бабушки и ее подруг так уже не раз бывало).
Но в тот день я, похоже, слегка потеряла бдительность.
Первого сентября мы с Алисой шли страшно гордые собой, студентки Университета в самом центре города, преодолевшие тернистый путь с проспекта Ветеранов, (хотя, всем остальным об этом знать не обязательно). Каждый день в течении следующих пяти лет мы будем проходить мимо Казанского собора и фонтана и заходить в арку Университета.
Алиса, правда, сразу сказала, что первокурсницами быть глупо и стыдно, намного лучше второй или третий курс. И объявила, что если мы будем с кем-то знакомиться, надо говорить, что мы на втором курсе, чтобы я не забыла и не подвела. Я кивала.
Мое ликование немного омрачил странный старик с лысеющими рыжими кудрями. Он стоял прямо на нашем пути мимо фонтана.
– Проедемся? – спросил он меня с недвусмысленной ухмылкой. И кивнул на тонированную белую "Tahoe".
– Вы за кого меня принимаете? Я – студентка.
– А я вижу, – с достоинством ответил старик, – и ничего плохого не предлагаю.
– Я опаздываю, извините! – крикнула я и побежала за Алисой.
– Ну что ты, Ленка, такой шанс устроить личную жизнь! Может даже единственный! – обернулась Алиса.
Потом выяснилось, что этот персонаж, примерно такая же достопримечательность Петербурга как Чижик-Пыжик и «Пышечная» на Конюшенной, и нет ни одной мало-мальски привлекательной девушки до двадцати пяти лет, с кем бы он не знакомился на Невском.
В аудитории Алиса сразу нашла нам лучшее место, самый последний ряд, с одной стороны – окно, с другой – Кирюша.
Кирюша интересный, даже страшно долго смотреть на лицо, поэтому, отвожу глаза, смотрю исподтишка на руки, они тоже красивые. Кирюша сразу рассказал нам, что он из деревни Русско-Высоцкое, которая знаменита на всю Россию своим яйцом.
– Всего одним? – уточнила Алиса.
– Ну, яйцами, – Кирюша обезоруживающе улыбнулся.
– Так бы сразу и сказал, а то я подумала, одно конкретное всемирно известное яйцо, вроде Фаберже.
– Что за всемирно известное яйцо Фаберже? – заинтересовался Кирюша.
История у Кирюши не простая, трагическая, хотя узнали мы о ней не в первый день. В детстве у Кирюши была обыкновенная семья, папа и мама. В какой-то момент папа Кирюши попал в аварию и погиб. После этого мама Кирюши сильно запила, и однажды Кирюша, придя домой, застал ее, повесившейся на люстре в гостиной. Кирюша вышел из дома и пошел на автобусную остановку. Шел дождь, стояла поздняя осень, Кирюше было шесть лет. Кирюша просидел на остановке три дня. Потом его заметили и забрали в детский дом. Кирюша был симпатичным. Уже через пару месяцев его усыновила семья из соседнего села, бездетные муж и жена. Они стали Кирюше настоящей семьей. Но вдруг, через какое-то время, приемный папа попал в аварию. Кирюша снова остался с одной мамой. Он страшно боялся, что и она вскоре повесится, как его родная мать, и он опять попадет в детдом, но, к счастью, на этом беды Кирюши закончились. Мама вырастила сына без приключений, за исключением того, что уже перед самым поступлением в институт он повредил спину в драке, когда кто-то из злопамятных односельчан назвал его детдомовцем. Поэтому, судьба вынесла его к берегам нашего Университета по квоте для спортсменов-разрядников из села. А так, если бы не травма, Кирюша хотел поступать в Лесгафта на легкую атлетику и стать знаменитым бегуном.
Кирюша был полон и других странных сюрпризов. В первый день после лекций он галантно предложил нам пойти вместе в стрип-клуб
