к Таганрогу. По прибытии в Таганрог дам телеграмму.
Жив, здоров, обо мне не беспокойся. Единственное, чего мне не хватает, это известий от вас. Удивляюсь, что от вас нет писем. На мою полевую почту и следует писать. Пиши всё подробно: как дети, как учеба Лидочки, как твоя работа и вообще как жизнь. Получила ли 400 р. которые я перевёл 16/ XI и получаешь ли по аттестату из военкомата деньги».
Названы были Таганрог и Ростов в ещё одном письме. С именами труднее: вскользь говорилось о бойцах — безымянных, за исключением единственного, младшего лейтенанта Чебаненко. Успел ли дед написать семье Чебаненко, как собирался? И как он это сделал — «был убит, место захоронения не установлено»? Дед уцелел во время бомбёжки, а Чебаненко погиб вместе с именем, остались фамилия и звание. Не может быть, чтобы Донат сообщил семье тем казённым языком, которым писали похоронки. Если бы письма были опубликованы, потомки Чебаненко нашли бы бабушку, Полину… Существуют же сообщества ветеранов, соцсети, наконец; однако участников войны всё меньше, а письма одного из них лежат у Ники невесомым грузом. Может, стоило в своё время прислушаться к словам Алика, какими бы бредовыми они ни казались, выяснить, о каком издании он говорил?..
Письма пережили деда, фотографические склепы — бабушку. Перейдя жить к тётке, Ника укладывала учебники в ящик шкафа, где наткнулась на старые альбомы. От нежелания готовиться к экзамену вытащила их на белый свет — любопытно стало, что же так пленяло в детстве, неужто нелепые старинные моды?
Теперь она разглядывала снимки более пристально, находила надписи на обороте, вспоминала имена. Наткнулась на пионерскую фотографию матери с тёткой, вспомнила разговор с Инкой и только сейчас увидела внизу крохотные цифры «1938».
— Пионеры появились при советской власти, а мы с Лидой были скаутами. — Полина была сбита с толку.
— Но вы в пионерских галстуках?..
— В скаутских. Скауты носили синие галстуки.
На чёрно-белом снимке они выглядели серыми.
В Америке скаутские клубы — часть повседневности. Существует ли у них официальная форма и если да, то какого цвета галстуки они носят, Вероника не знала; слово «пионер» имело совсем иной смысл, нежели привычный образ красного галстука и вскинутой в салюте руки во время линейки.
…Альбомы были забыты, как за ненадобностью забываются многие вещи, пока кто-то не извлечёт их на свет. Вернувшись домой в один из осенних вечеров, Ника застала тётку в бабушкином кресле с толстым альбомом на коленях и долго, палец за пальцем, стаскивала перчатки. Видя человека изо дня в день, его старения не замечаешь, но сейчас, когда свет лампы падал на страницы, а на стене дыбилась тень кресла, сходство тётки с бабушкой поразило.
«Принеси мне, золотко, очки…»
Тётка обходилась без очков.
— Давно хотела посмотреть, а всё руки не доходили. Думала: выйду на пенсию, тогда; но зачем ждать? Этак и перезабуду всех. Елизавета Родион, Игнатий, Мартын, Стефания, Мария, Дмитрий…
— Мика. Ты забыла Мику.
…Ничего и никого Полина не забыла. Её рассказы были похожи на раскрашивание контурной карты, кошмара Никиного школьного детства — распластанный на парте лист с огромной, в трещинах, льдиной с голубыми водами вокруг, и ты безнадёжно теряешься в белом безмолвии бумаги, соскальзывая в анонимное море.
Надо было учиться жить без Мишки, и кто бы подумал, что старые фотографии могут отвлечь. Альбомы со стола не убирали. Вечером пили чай, и Полина продолжала своё повествование. В её рассказах не было скрытой неприязни к «чухонке» — была бабушка-финка, приветливая, ласковая, смешливая. Матвея, деда, вспоминала как человека нелёгкого, требовательного и подчас вздорного.
В Библии стройная система родства: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова и далее по нисходящей. Матвей, прадед, рос сиротой. И всё же: кем и откуда были его родители, прежде чем он осиротел? Альбом молчит, и получается, весь их род пошёл от Матвея Подгурского, а до него — пустота, длинный прочерк, тянущийся разве что к Аврааму, родившему Исаака…
Матвей Подгурский гордился, что на казённый кошт окончил городское уездное училище, где преуспел в математике настолько, что мог бы поступить в гимназию, но вместо этого определился счетоводом на джутовую мануфактуру. Упорство, честолюбие и способности открывали перед ним обширные горизонты бухгалтерии. По счетоводческим делам ему приходилось ездить в Санкт-Петербург, в акционерное общество, коему и принадлежала джутовая мануфактура. Как он познакомился с Уллой, барышней на выданье из семьи выборгского предпринимателя, дед умалчивал, и его крутой нрав не располагал к расспросам. Улла, финская бабка, оказалась более словоохотливой. Она гостила зимой у родственников в Санкт-Петербурге и в сопровождении старшего брата и кузена отправилась на каток, где к ним лихо подкатил незнакомый молодой человек и представился Матвеем Подгурским, представителем акционерного общества, что в некотором роде соответствовало действительности. Новый знакомец превосходно катался, ловко поднял уроненную на лёд муфту и вручил с восхищённым комплиментом: «Прелестная белочка». Неуклюжий, к тому же дерзкий комплимент — муфта, пелерина и шапочка барышни были оторочены соболем — Уллу не рассердил, а рассмешил.
— По-моему, бабушка решила, что слова относятся не к муфте, а к ней, из-за светлых волос, — предположила Полина.
Как бы то ни было, знакомство состоялось и продолжилось: Матвей Подгурский нанёс визит санкт-петербургским родственникам Уллы, а ещё через недолгое время, будучи в Выборге, представился семье: шаг более дерзкий, чем комплимент на льду. Назвать семью благополучной было бы оскорблением: отец Уллы был успешным лесопромышленником (в интерпретации бабушки Веры — «владелец лесопилки»). Сын должен был со временем унаследовать предприятие, дочке подыскивали достойную партию, и появление на горизонте православного почти-бухгалтера без роду без племени никто не принял всерьёз, ибо родительским планам оно не могло воспрепятствовать.
Улла решила по-своему, выдернув из букета женихов (изысканного, за исключением единственного, по недоразумению там оказавшегося) — как раз это недоразумение по имени Матвей Подгурский; выбрала не иначе как от его непохожести на привычное окружение. Гнев отца никогда не распространялся на любимицу — вспыхнул было и погас, не разгоревшись. Не последнюю роль играло сиротство жениха: коли смог в люди выбиться, будет толк.
…к чему эти подробности, тем более что Ника не обладала тёткиным талантом рассказчика. Что́ из своего повествования Полина помнила сама, что додумала (и насколько верно), не известно. В памяти жил её голос — глубокий, тёплый, увлечённый. И в классе литературные герои, вместо того чтобы смиренно занять нишу «лишних людей», облекались плотью, превращаясь в любящих и жестоких, щедрых и скупых, ограниченных, смешных, хвастливых, но понятных и живых людей. Точно так же оживали
