столом, а потом покинули нас с разницей всего в несколько месяцев.
Отцу Белейнишу надо спешить на похороны в Брэдли-Бич. У двери он еще раз выражает соболезнования моим родителям. И не забывает пожать руку каждому гостю на своем пути. Римская католическая церковь не отворачивается от людей, что вселяет в меня надежду этим холодным весенним днем. Женщины из Сестринства не забывают дать священнику в дорогу контейнер с его любимым трехцветным печеньем.
Я снова дежурная по кофе и десертам, будто никуда и не уезжала из Лейк-Комо, но теперь все по-другому, или дело в том, что я сама изменилась. Это заметно в мелочах. Я хожу по дому, не испытывая постоянной тревоги. Я здесь и сейчас и не жду похвалы каждую минуту (за что именно-то?). Не принимаю близко к сердцу случайные замечания. Просто слушаю. И все же внутри затаилось беспокойство. Хоть и приятно быть среди родных и друзей, я тоскую по Пьяцца Альберика и итальянским закатам. Быть может, это самая резкая, радикальная перемена — мои мечты и надежды теперь вписаны в другой пейзаж.
— До чего приятно видеть тебя, Джесс. Жаль, что при таких обстоятельствах.
Кармела, сестра тети Лил, очень на нее похожа, только камни в украшениях не такие крупные. Я обнимаю ее:
— Мои соболезнования. Мы все любили тетю Лил.
— Ей было хорошо в семье Каподимонте. Твоя мама сказала, что всем распоряжаешься ты.
Я киваю.
— Пока еще не успела разобрать все в доме тети Лил, но украшения достаются вам с Мариной. Так хотела тетя.
— Куда нам столько! — Кармела прижимает руку к груди.
— Ну уж нет. Тетя Лил учила меня, что бриллиантов много не бывает.
— Я очень ее любила, — всхлипывает Кармела. — Она была чудесной сестрой. Мы ссорились по мелочи иногда, как бывает у сестер, но я всегда любила Лил. Столько воспоминаний.
— Мам, я могу как-то помочь? — подходит к нам ее дочь Марина. Ей чуть за сорок, она хрупкая и скромная, будто отлита из того же фарфора, что и мамина статуэтка Мадонны от бренда «Лладро».
— Моя сестра оставила все свои украшения нам, — тихим голосом сообщает Кармела дочери, — можешь себе представить?
— Мне их и надеть некуда, — с грустью произносит Марина.
— Значит, носи дома, и пусть вдохновят тебя на путешествия и знакомства с интересными людьми.
Марина открывает рот, чтобы ответить, но тут к нам в несколько широких шагов приближается Лиза Наталицио, в одной руке она сжимает стакан, а другой держится за стену. Лиза почти допила вторую громадную порцию рома с колой. Она отрывает руку от стены и обнимает меня за шею, чтобы устоять на ногах. Поминки тети Лил вот-вот превратятся в пьяный вечер с подружками в клубе «Каменный пони»[102], где все налижутся так, что не вспомнят слов «Аве Марии». Я сильно отстаю, так что отпиваю немного из стакана Лизы.
— Послание у тебя было просто шик, — мямлит Лиза.
В детстве она ненавидела уроки Слова Божьего, и это заметно, иначе бы знала, что Послания — это у апостолов.
— Речь, — поправляю я.
— И она тоже. А платье оставь себе.
— Оно твое, я верну.
— Тебе больше идет.
Сзади подходит отец и приобнимает меня за талию.
— Я скучал по тебе, солнышко.
— И я по тебе, папа.
— Речь была замечательная.
— Да я вот тож говорю… — Лиза вертит головой, пытаясь кивнуть и не выдать при этом, насколько пьяна.
— Ты просто умничка, — вторит им мама, предлагая нам мини-сэндвичи на серебряном подносе. — На озере поселилась смерть. Родные мрут один за другим. Бедная Лил. Все случилось так быстро. Ей было тяжело дышать, она прилегла — и все. Надеюсь, когда старуха с косой придет по мою душу, Господь дарует мне быструю смерть.
— Мне кажется, я видел кого-то с косой на перекрестке Северного бульвара и Сёрф-авеню, — наклоняет голову папа.
— Смейся-смейся, Джо. Времена меняются. Витай в облаках и дальше, потом пожалеешь. Выгляни на улицу. Темных домов больше, чем освещенных. Стоят вокруг озера, как гнилые зубы. Выпадают один за другим. Пыньк. Пыньк. Пыньк. Скоро улыбка исчезнет и на нас не будет лица.
— Боже правый, — качает головой папа. — Ты делаешь день еще грустнее.
— Традиции невозможны без перемен, — изрекаю я.
— Кто сказал такую чушь? — вскипает мама.
— Один ремесленник из Италии.
— Пусть оставит свой бред при себе. Джо, открой окна.
— На улице холодно.
— Мне плевать. Я потею как свинья. — Она понижает голос до угрожающего шепота: — Открой, а то я буду ходить с сердитой рожей, как мэр Джулиани. Я не смогла попасть в салон на укладку. Пришлось использовать спрей для прикорневого объема. Когда я потею, он течет. Здесь душно, как в конюшне. Если ты сейчас же не проветришь, все поплавится и будет тебе кошмар покруче, чем в «Доме восковых фигур».
— Мам, иди лучше освежи помаду, на корни волос никто и внимания не обратит.
— А что, стерлась? — спрашивает мама и сжимает губы.
— Контур вроде кольца вокруг Сатурна. Стоит подкрасить.
— Да? В этой семье на меня больше никто внимания не обращает. — Она кидает выразительный взгляд на отца. — Думаю, надень я бюстгальтер задом наперед, и это бы не заметили. Я невидимка. Тебе вон пришлось улететь в Италию и вернуться, чтобы стать центром внимания. Не знаю, как я жила без тебя, Джузеппина.
— Нормально ты справляешься. — Я забираю поднос из ее рук.
— Стараюсь. Я ведь была рядом с Лил в час ее смерти. Перед тем как закрыть глаза навсегда, она попросила любимый крем. «Сияние и мягкость», — прочла она на тюбике. Вот такие последние слова.
— Давай только не будем выбивать это на ее надгробии.
— Поздно. Мой брат был предусмотрительным человеком. Полностью оплатил все заранее. Бедная Лил. Умерла бездетной. Одна-одинешенька.
Я пока так и не успела рассказать маме о ее племяннике Мауро Лафортецце. Быть может, когда гости разойдутся и останутся только черствые сфольятелле и кофе, я все ей выложу.
— Счастье не только в детях.
— И все же было бы здорово, обзаведись они потомством. За брата у меня до сих пор душа болит. Он малышню любил. Эх… Что тут поделаешь. Такова жизнь. Лу достались успех и богатство, а мне — дом, полный детей. Кто тут выиграл? Кто проиграл? Поди разберись…
Подходит Конни с подносом крабовых котлеток из числа тех пятисот, что принесла Кармела в двух коробках из-под дорогих рубашек, выстланных вощеной бумагой.
— Я втюхиваю людям котлетки, будто на кон поставлена моя жизнь, — вздыхает Конни. — Желающих немного.
— Старайся лучше, — говорит мама. — Морепродукты портятся быстро.
— Нельзя же заставить людей есть.
— Еще как
