можно. Лебези. Настаивай. Принуждай. Встань и сверли их взглядом, пока не возьмут. Съедят как миленькие.
Мама уходит к кучке неитальянских гостей, с которыми тетя Лил была знакома по работе в «Эйвон». Мы с Конни дружно смеемся.
— Ну мама дает.
— Гроза Северного бульвара по прозвищу Жесть.
У стола с едой стоят врачи тети Лил. Когда умирает кто-то из родственников, у нас принято звать всех, кто пересекался с покойным хоть раз в жизни. В том числе на похороны и поминки зовут парамедиков, врачей, медсестер и сиделок. Так что у нас здесь международная конференция врачевателей всех мастей с разных концов земного шара. И даже они отказываются от крабовых котлеток.
Я иду за сестрой в кухню, чтобы пополнить запас сэндвичей на подносе.
— Кон, а что такое с Лизой?
— А что с ней?
— Странная какая-то. Будто принимает что-то.
— А может, и принимает. В наше время все что-нибудь да принимают, — нервно кусает губу Конни.
Позади меня распахивается дверь.
— Привет, Джесс. — Бобби Биланча целует меня в щеку.
— Как ты? — спрашиваю я.
Странно. Обычно приход Бобби угадывается заранее по запаху. Я нюхаю воздух, как ищейка, пытаясь уловить аромат мяты.
— Да ничего. А ты как?
Бобби больше не зачесывает волосы назад, теперь он носит их на пробор с выбивающимися отдельными прядками. Эдакий нью-джерсийский Райан Гослинг.
— Нормально.
— Хорошо, хорошо, — отвечает Бобби.
Да что с ним такое? Он никогда не повторяет «хорошо» два раза. Что-то не так. Я думала, в январе мы распрощались в аэропорту Милана на хорошей ноте. С тех пор мы толком и не общались, разве что переслали друг дружке пару мемов о Джерси. Мне казалось, мы все окончательно решили. Но что-то изменилось.
— Я бы хотел потом с тобой поговорить, — сообщает Бобби.
Конни спешно уходит.
— Ладно, Бобби. Можем вместе помыть посуду.
Он растягивает губы в улыбку, но она превращается в гримасу неуверенности. Нет, он не останется помочь с посудой. Я это выражение лица знаю, это твердое «нет». Похоже, в Италии нам не удалось заложить крепкий фундамент будущей дружбы.
— Я не настаиваю, если что. Спасибо, что пришел!
Мы вместе с Бобби входим в столовую, и тут входная дверь распахивается. В дом врывается промозглый ветер. Будем надеяться, он охладит мою мать, которая как раз спускается по лестнице с щедрой порцией красной помады на губах и таким толстым слоем пудры на лице, что она похожа на обсыпанный сахаром пончик. Наверное, лампочки над зеркалом перегорели.
Мать, как и все присутствующие, смотрит на дверь. Гул голосов в комнате становится все глуше, как бывает, когда проваливаешься в кому, закрываешь крышку горизонтального солярия или видишь на пороге двух гостей, явившихся незваными на похороны в маленьком джерсийском городке.
Тусклый серебристый предвечерний свет очерчивает силуэты, похожие на Рэндольфа Скотта и Джоэла Маккри на фоне горизонта в том вестерне[103], что я сто раз смотрела с бабушкой Монте, только перед нами не ковбои. Это итальянцы с того берега океана.
23. Сюрприз-сюрприз!
Едва завидев новоприбывших, гости умолкают. Первым входит Мауро Лафортецца в хорошо скроенном клубном пиджаке с галстуком и свободных брюках. Следом появляется Анджело Страцца, он в более строгом, пошитом на заказ костюме, но галстук ослаблен. Мужчины, вырванные из привычной среды обитания, в новой обстановке часто блекнут, но только не Анджело. Он блистает, как тосканская золотая монета. Вожделение охватывает всех женщин в комнате при виде такого красавца. В наступившей тишине слышно, как щелкают бретельки лифчиков и резинки утягивающих трусов, когда хозяйки поправляют их, чтобы выглядеть перед прекрасными незнакомцами как можно лучше. В Биланча-ленде таких называют свежим мясом.
А что же я? А я испытываю какое-то странное ощущение, одновременно вожделение и детский восторг. Родные, друзья и соседи отступают от двери, как волны от берега озера Комо, чтобы лучше рассмотреть незнакомцев.
— Джузеппина здесь? — спрашивает Анджело, вглядываясь в толпу.
— Она подает кофе, — громогласно отвечает моя мать. — А вы, собственно, кто? — интересуется она с подозрением.
— Анджело Страцца, — представляется он, протягивая ей руку. — А вы кто, синьора?
— Я ее мать, — пожимает мама руку Анджело. — А как зовут вашего спутника? — кивает она на Мауро.
Я пытаюсь пробиться к матери, но не успеваю вовремя.
— Я Мауро Лафортецца, ваш племянник.
Оживившаяся было толпа гостей вновь затихает, будто на них накинули брезент и они медленно задыхаются под ним. У нас неизвестной родни не бывает. Не нужно даже отправлять образец слюны на анализ в лабораторию где-нибудь в Техасе, мы свои гены видим издалека, как синюю мигалку ночью на шоссе. Все понятно по телосложению. Доказательствами родства нам служат широкие плечи, высокая талия, низкие бедра, крепкие ноги, умелые руки и скептический настрой.
— Джо! — зовет мама отца. — Тут какой-то мужчина. Говорит, он наш племянник со стороны Баратт.
— Фамилия Баратта вроде не звучала, — говорит отец, который все это время был здесь же.
— Вы, наверное, из этих, канадских, — вымученно улыбается мама, глядя на Мауро, а потом поворачивается к папе: — Ну этой твоей родни из Торонто, как их там… — щелкает она пальцами, пытаясь вспомнить.
— Роккафорте?
— Ах да, Роккафорте! Твои кузены с задранным носом. Чуть курносые, в смысле, а не задаваки, хотя в некоторых одно сочетается с другим. — Мама обращается к отцу так, будто, кроме них, в комнате никого нет. — Кто знает, где еще затерялась кровная родня Баратт? У вас то там то сям выскакивает какой-нибудь отщепенец. Как тот кузен из Филадельфии. Паскуале, кажется?
— Пэтси. Но он никакой не отщепенец. Просто мы не близки.
— Но этот вряд ли из Пенсильвании. — Мама оценивающе разглядывает Мауро с головы до ног. — У него итальянский акцент такой же сильный, как давление моих компрессионных чулок.
— Синьора, вы не поняли. Я родня лично вам, по линии Каподимонте, — объясняет Мауро.
— Быть такого не может! — театрально восклицает мать. — У моего брата и его жены, да покоится она с миром, детей не было. Мы похоронили ее утром.
Я наконец продираюсь к матери мимо трех ее знакомых из Сестринства — на мое счастье, они подвыпили и пасуют передо мной, как игроки с неудачными картами.
— Мам, есть разговор.
— Теперь ты созрела поговорить? После стольких месяцев за границей? Знаешь что, Джузеппина? У нас тут траур. Разговаривать мне сейчас совсем не хочется.
— Мам.
— Что-то мне твое лицо не нравится. Джо! Посмотри на нее. Она какая-то пришибленная. Бледная совсем.
— Бумажный пакет принести? — спрашивает папа.
— Съешь что-нибудь, — волнуется за меня Конни. — Крабовую котлетку? — предлагает она, подсовывая их мне прямо под нос.
— Ты что, ей не сообщила? —
