меня ждет в будущем. Хотелось лишь верить в его слова. Хотелось представлять себе, что весной я вернусь домой, а там меня будет ждать здоровый муж.
Я подняла трубку, крепко вдавив холодный кружок в ухо.
– Мама?
– Доченька моя, я тебе так сочувствую. – Голос звучал скованно, она явно удерживала слезы: она всегда старалась быть сильной ради меня.
Губы дрогнули, я сглотнула, выдохнула через нос – пытаясь обрести голос.
– Спасибо.
– Я помню, что дала тебе слово…
Я не хотела, чтобы ей сделалось еще тяжелее.
– Мама, я ни в чем тебя не виню. Что ты могла? Спасибо, что заботилась о нем. И обо мне тоже.
Уехать в Ирландию я смогла только через три дня. На перемещения гражданских лиц наложили столько ограничений, пришлось задействовать столько связей, чтобы мне все-таки позволили сесть на судно. Но вот наконец мне удалось отплыть в Ирландию. В Лисмор. К мужу. Домой.
Дальше все в тумане. Плаванье. Прибытие.
Глазами, мутными от слез, я смотрела на лежавшего в постели мужа – только сильные мамины руки не давали мне упасть. Он будто бы спал. В пижаме, накрытый до пояса одеялом. Руки сцеплены на грудной клетке – как будто во сне. Руки, которые я держала в своих, которые прикасались ко мне, гладили по щекам, играли с волосами, писали мне изумительные любовные письма, – как хотелось один последний раз переплести свои пальцы с его. Вот бы высечь их в мраморе – тогда я смогу дотрагиваться до них, когда захочется. Но сжать в своих уже не смогу никогда.
Мама отвела меня в гостиную, усадила в кресло.
– Чарли заранее подготовил тебе подарок на день рождения.
– Что? – Мысли смешались, я уставилась на нее, пытаясь понять, что она такое говорит. Подарок на день рождения?
Мой муж только что умер, до моего дня рождения еще полгода.
– Посмотри вокруг, Делли. Все это он сделал для тебя.
Я в первый раз огляделась и поняла, что вдоль стены тянутся новенькие книжные стеллажи, от пола до потолка уставленные книгами. Изумительно – какая чуткость! Последний его подарок. Я смогла сделать лишь одно – закрыть ладонями глаза и зарыдать.
Мать Чарли не смогла приехать на похороны. Заявила, что не удалось обойти ограничения, – вполне правдоподобное оправдание, вот только я в него не верила: она ни разу не приехала к сыну во время его болезни, не интересовалась его состоянием. А поскольку Чарли никогда не хотел от матери никакого участия, я решила на этом не сосредотачиваться.
Муж мой обрел вечный покой в церковном дворе – когда-то это была территория замка. За гробом, который несли на плечах самые давние его слуги, шли сотни человек. Гроб был весь в цветах, похоронные дроги не понадобились: носильщики отказались опускать на них Чарли, расставаться с ним. Все мы оказались не готовы к его кончине.
Я едва могла говорить, лишь сжимала руки тех, кто приносил мне свои соболезнования.
Когда гости разошлись, я свернулась калачиком на свежей постели – зря ее перестелили, мне бы остался его запах, хотя я прекрасно знала, что этот запах не был запахом Чарли, которого я когда-то любила.
Принялась перебирать его вещи. Нашла в бумажнике письмо, которое написала ему почти десять лет назад, – в письмо были завернуты цветок из «Ритца» и моя фотография, надписанная с обратной стороны: «Моя душенька».
Как я жалела, что провела столько времени вдали: да, он сам просил меня уехать – не хотел, чтобы я видела, как ему становилось все хуже и хуже.
Мама позволила мне на несколько дней уйти в горе: приносила теплое молоко и свежее печенье – я ничего не могла проглотить. Собачки лежали со мной рядом, лизали в нос, тыкались в бок – старались утешить по-своему.
А потом настало утро, когда мама вошла ко мне в спальню и строго – как в детстве, когда я не хотела вставать в школу, – произнесла:
– Пора тебе уезжать, Делли.
И в словах этих прозвучало эхо ее предыдущего приказания: уезжай из Лисмора.
Я приподнялась на локте, виски заломило.
– Ты всерьез думаешь, что я уеду? Я только что похоронила мужа.
Мама прошлась от окна к окну, раздернула шторы.
– Негоже, Делли, лежать тут и страдать, когда столько людей нуждаются в твоей помощи.
– Чем я им помогу, если хочу одного – остаться здесь и умереть?
Мама ахнула, резко развернулась, прижала ладонь к груди. На лице ее отразился такой ужас, что я едва не взяла свои слова назад.
– Как ты смеешь говорить такое? Чтобы я никогда больше этого не слышала.
Я зарылась лицом в ладони, из глаз вновь хлынули слезы.
– В нем была вся моя жизнь.
– Делли, я знаю, что тебе сейчас так кажется. – Мама подошла ближе, присела на край кровати, стирая теплой рукой боль с моей спины. – У горя есть такое дурацкое свойство: она норовит утянуть нас на дно. А на деле Чарли был лишь частью твоей жизни. Тебе больно и, наверное, будет больно всегда, но это не повод больше не жить ради других.
Рот у меня раскрылся сам собой, слезы тут же высохли – от потрясения. Я хотела закричать, выплеснуть ей в лицо свою боль, укорить ее за то, как бездумно она отбрасывает в сторону существование моего мужа, но мама не дала мне такой возможности:
– Он любил тебя. А ты его. Этого не смогли изменить ни утраты, ни пороки. Это достойно восхищения. Все, что ты делаешь, ты делаешь с полной самоотдачей. Вкладывая все, что есть у тебя за душой. А в муже ты обрела родственную душу. Человека, который даже перед самым концом думал об одном: как сделать тебя счастливой. Не позорь его память – не превращайся в пустую оболочку женщины, которую он любил.
Я откинулась назад, закрыла лицо руками, судорожно выдохнула.
– Пора возвращаться, – повторила мама, на сей раз куда мягче; и я поняла, что она права.
Я могу лежать здесь и плакать до скончания дней – или собраться с силами и вернуться к работе. Мое горе ничем не отличается от любого другого горя. Война, которая, похоже, никогда не закончится, заставила плакать весь мир.
– Ладно! – выкрикнула я в потолок, вложив в этот рык всю боль и ярость.
– Вот и хорошо. – Мама тихо выскользнула из комнаты, но перед тем добавила: – Нет в мире второй такой же, как ты, Адель Астер. И не смей ни секунды больше пренебрегать своими обязанностями.
Я с головой ушла в работу, взорам мира предстала улыбающаяся, смеющаяся Адель Астер, хотя внутри у меня неистовствовало
