горе. В мае я улыбалась счастливым жениху и невесте на бракосочетании племянника Чарли, Билли, с Кик Кеннеди. В июне молилась за то, чтобы мальчики наши положили конец войне, когда они штурмовали Нормандию, а потом рыдала, когда столь многие вернулись домой искалеченными – или не вернулись вовсе.
В то лето я снова писала письма, заверяя жен, матерей, сестер, бабушек в Америке, что их солдат, матрос, летчик жив и здоров. А потом – ровно через неделю после того, как наши храбрецы попытались взять штурмом Нормандию, Гитлер нанес ответный удар.
Перед самым рассветом – Гораций и Пейшенс так и рвались с поводка – я шла в темноте, потому что всем нам необходимо было размяться в эти краткие моменты покоя, прежде чем день извергнется потоком звуков.
Гораций обнюхивал какое-то дерево в Грин-парке, а Пейшенс следовала за ним хвостиком; вдруг завыли сирены, расколов утреннюю тишину. Собаки так и не привыкли к этому звуку, они разразились бешеным лаем, я же помчалась к гостинице и к убежищу.
Другие ранние прохожие тоже в панике устремились к убежищу, но я заметила, что люди в форме бегут в противоположном направлении. Нелегкая это была задача – убедить людей, которых научили сражаться и рваться в бой, прятаться под землю, в укрытие. Не хотели они спускаться вниз, им естественнее было карабкаться по лестнице в небо и перехватывать падающие на город бомбы.
У «Ритца» – окна гостиницы были заложены мешками с песком – я услышала вдалеке «так-так» зениток – они стреляли с огромной скоростью. Вот только в этой бомбежке было что-то странное. Никто из нас не мог понять что. Мы стояли перед гостиницей, солнце едва показалось над горизонтом, ноги будто приросли к земле – и все мы пытались уловить, в чем состоит эта разница. Вместо обычного гула десятков самолетов раздавался какой-то странный рокот. Я подняла глаза вверх и увидела единственный аэроплан, выглядел он незнакомо. Летел быстрее, размерами был меньше обычных немецких самолетов, крылья какие-то куцые. За ним тянулись яркие клубы выхлопов – я в первый момент подумала, что его уже подбил кто-то из наших.
А потом ничего. Абсолютная, сводящая с ума тишина. Маленький самолет начал стремительно, страшно снижаться над городом.
– Господи! – выдохнула я, смутно вспомнив наш с полковником Дугласом разговор накануне в «Дуге радуге»: Гитлер якобы создал оружие мщения, ракеты, которые можно запускать через море на Лондон. Вот только мне мерещилось в этом нечто из области фантастики – такая же нелепость, как если бы мне сказали, что когда-нибудь мы полетим в самолете на Луну. Впрочем, не столь уж новая мысль, если вспомнить описания разрушений из «Войны миров» Уэллса.
И все же: если за штурвалом этого самолета не сидит летчик-самоубийца, похоже, слухи верны.
А ведь бомбы на Лондон не падали уже очень, очень давно.
Жуткое молчание затянулось на целую вечность, потом самолет исчез. Мы ждали, вслушивались – и вот тишину расколол оглушительный взрыв, от которого земля затряслась у нас под ногами. Вдалеке встал огромный клуб дыма, и я стала молиться про себя, чтобы самолет упал на пустую фабрику, куда еще не успели прийти рабочие.
Я цокнула языком, подзывая Горация и Пейшенс.
– Ребятки, пошли домой.
Когда звучали взрывы, бедняжки тряслись всем телом и поджимали хвостики; сейчас же они ярились, задрав морды к небу, – в отличие от всех нас, почти переставших замечать все эти звуки.
Странно: когда вокруг столько ужасов, начинаешь их воспринимать как норму, зато от тишины волосы встают дыбом на голове. Что же будет дальше?
Ответом на этот вопрос стали новые беспилотные бомбы Гитлера. Пособники дьявола еще много месяцев обстреливали нас беспилотными ракетами, которые падали без всякого разума и ритма. Но мальчики наши учились по мере того, как немцы совершенствовали свои технологии, и скоро приноровились сбивать беспилотные ракеты, не давая им возможности губить жизни невинных людей.
Я шла по улицам Лондона… и сердце разрывалось на части при виде перемен. Мы с собаками гуляли по местам, на которые два десятилетия назад я смотрела полными надежды глазами «золотой молодежи», – тут зияла дыра в земле, там стоял остов здания с торчащими наружу балками и бетонными блоками. Трупы построек, обглоданные до скелетов. Израненные уничтоженные дома, из которых когда-то состоял мой любимый город.
Лондон слегка озарился для меня в августе, когда в «Дугу радуги», вальсируя, влетел Фредди: Объединенная организация обслуживания вооруженных сил организовала ему турне. Фредди похудел, но он был такой не один: сказывалась карточная система. Форма на нем была с иголочки, а улыбка – как бальзам на душу.
– А ты лысеешь, – поддразнила я, погладив гладкую кожу на макушке: в последнюю нашу встречу там еще росло несколько волосков.
– А ты, негодница, совсем не изменилась.
Он выступал ведущим на вечере в лондонской «Солдатской столовой», я смотрела на него из-за кулис. Заиграл оркестр Гленна Миллера, и когда Фредди вышел на сцену и исполнил несколько танцев, в переполненной столовой, битком набитой военными-американцами, раздались громкие приветственные крики. Как же я соскучилась по брату! Когда он закончил, я выскочила на сцену, обняла его, встряхнула – а зрители кричали, просили нас станцевать. Фредди сжал мне руку, я – ему, и мы будто боялись отпустить друг друга. Брат умолял меня вернуться в Ирландию, чтобы я больше не работала в Лондоне под бомбежками. Я же просила его вернуться в Штаты, а не колесить по миру под вражеским огнем. Вот только, похоже, ни он, ни я не собирались прятаться и скрываться: мы оба понимали, что обязаны делать все возможное для тех, кто выполняет свой долг на фронте. Мы дарили свой талант людям, жертвовавшим собой: невеликая помощь, но все же.
– Станцуйте! Станцуйте! – требовала толпа – Фредди уже поблагодарил присутствовавших за то, что ему дали возможность выступить. Но зрителям хотелось увидеть нас вместе, вот только у меня от одной мысли об этом екало сердце. Фредди-то в форме, а вот я вовсе нет. Да, я танцевала ради забавы в столовой, в клубах, даже в собственной гостиной, но выйти на сцену? Этого я не делала уже лет десять, и от одной мысли нервы натягивались струнами. Я покачала головой, продолжая улыбаться:
– Нет-нет, экспромтом мы не справимся. – Фредди рассмеялся, напомнив мне про давние дни: он всегда деревенел, если его просили выступить без подготовки.
Уже за кулисами я сделала пару батманов, повела бедром, поддразнила его:
– Ну, вот и станцевали.
Впрочем, когда мы вернулись в столовую в «Дуге радуги» – здесь не сцена и нет сотни зрителей, – Фредди протянул мне руку.
– Тряхнем стариной. – Он ухмыльнулся.
– Жаль, что тебе нужно уезжать. – Я вложила ладонь
