в его, стараясь – безуспешно – скрыть разочарование. – Я так по тебе скучаю.
– А я по тебе. Вот бы и ты со мной поехала, сестренка.
Мы прямо там станцевали джиттербаг перед присутствующими, преувеличенно гримасничая, чтобы вышло смешно. А потом, уже по отдельности, принялись вытаскивать сгрудившихся вокруг зрителей на свободное пространство, в результате танцевали почти все.
За танцами и разговорами мы провели время до глубокой ночи, а потом в груди у меня появилось ощущение, будто если Фредди уедет, я задохнусь… казалось, мне этого не перенести.
Когда пришло время расставаться, я с храбрым видом помахала брату рукой, одновременно глотая слезы: другая моя, лучшая половина насмешливо мне отсалютовала.
– Возвращайся живым! – крикнула я ему.
– А ты не грусти! – откликнулся Фредди, зная, что жизнь без смеха для меня не жизнь.
Я старалась, я правда очень старалась. Ради брата, ради самой себя. Ради памяти о Чарли. Ради солдатиков, которым каждый день говорила: не сдавайтесь. Но давалось мне это с большим трудом. Каждое утро я просыпалась, натягивала на лицо улыбку – она отбивалась и верещала, – вытаскивала на поверхность смех, и с каждым днем было все тяжелее.
Девятого сентября 1944 года, за день до моего сорок восьмого дня рождения, в квартире у меня зазвонил, разорвав тишину, телефон. Я только-только вылезла из пяти дюймов тепловатой воды после длинного дня в столовой, как раз втирала в ноги лосьон, и в первый момент решила не отвечать. Действительно, с хорошими новостями в те дни звонили очень редко. Но после полуминутной паузы – я как раз успела перевести дыхание – телефон зазвонил снова. Абонент не сдавался.
Я натянула халат на влажное тело, по коже прошел холодок, не имевший никакого отношения к температуре воздуха, – я зашлепала к телефону.
Сняла трубку, мне даже «алло» говорить не хотелось.
– Адель? Это Энн.
Сестра Чарли. Голос странный. Будто задыхается и в горле першит.
Нет, Господи, не надо. Я сразу поняла: случилось что-то ужасное.
– Что такое? – спросила я торопливо. – У тебя все хорошо?
Энн прокашлялась, будто пытаясь вновь обрести голос.
– Би… Билли.
Язык точно распух у меня во рту. Мой племянник Билли был офицером в Колдстримской гвардии. Насколько мне было известно, месяц назад полк его участвовал в тяжелых боях за освобождение Франции. Совсем недавно нам сообщили, что именно его подразделение первым вошло в Брюссель. Их чествовал весь город. Он даже написал Кик особое письмо, которое она на прошлой неделе читала мне в «Дуге радуги».
Энн молчала, лишь тихо плакала в трубку. У моей невестки были золотое сердце и стальной костяк. Если бы речь шла о ранении, она бы не рыдала, не теряла дара речи. С милым моим Билли случилось что-то страшное.
– Энн, ты где? Давай я приеду. – Я стиснула трубку – только бы услышать ответ.
– Не верю, что его больше нет, – произнесла она, будто не расслышав. – Его застрелил немецкий снайпер, мразь такая. Милый, милый мой Билли.
Я сжала трубку еще крепче – в каждом ее слове плескалась боль. А со смерти Чарли прошло всего полгода…
Невыносимая новость. Настоящий герой, которого убили с холодным расчетом. Он попал во вражеский прицел, и его истребили, как будто он был ничем.
Через неделю я уехала в Ирландию и увезла с собой Кик Кеннеди. Теперь обе мы были вдовами, обе нуждались в отдыхе и заботе, которую нам могла обеспечить только моя мама; кроме того, в Лисморе царил относительный покой.
– Я хочу одного: вернуться в Нью-Йорк, – сказала я Кик, когда мы гуляли по пустоши – резиновые сапоги блестели от утренней росы.
– А я не могу представить себе ничего хуже, – угрюмо ответила Кик: горе ее было еще свежо. Я потратила последние силы на то, чтобы утром вытащить ее из постели – Кик согласилась лишь после того, как мама отчитала ее так же, как когда-то отчитывала меня.
– Для тебя Нью-Йорк правда хуже Лондона.
Кик грустно пожала плечами.
– В Лондоне мне было так хорошо с Билли.
Это я понимала. Собственно, меня-то в Нью-Йорк, помимо воспоминаний о танцах и друзьях, тянуло еще и потому, что я бывала там вместе с Чарли. Жизнерадостным и здоровым Чарли.
Я осталась в Ирландии на Рождество – ирландская глубинка замечательно успокаивала нервы. Но потом настал Новый год, стало казаться, что война не кончится никогда, и я решила вернуться на работу в Красный Крест. Я рвалась подбадривать солдат, следить за состоянием Кик и других моих лондонских друзей, в надежде, что от этого и сама взбодрюсь.
По выходе из поезда по щекам хлестнули тяжелые капли ледяного дождя. Я стремительно зашагала к дороге – носильщик следовал по пятам с багажом – и замахала рукой, подзывая такси. Порыв ветра едва не сбил меня с ног, подхватил шарф, обмотанный вокруг шеи, швырнул мне в лицо, а потом сдул вовсе. Я попыталась его схватить, догнать, но полоска шерстяной пряжи влетела прямо в лицо какому-то офицеру в форме.
Он подхватил мой ярко-синий шарф – и передо мной предстала ослепительная улыбка, поверх которой зазвучал смех.
– Адель Астер. – Кингман Дуглас произнес мое имя с растяжкой, будто держа в руках бесценное произведение искусства, – и не выпуская из рук моего шарфа.
– Вот забавно! – поддразнила его я, намекая на нашу первую встречу. – И меня тоже так зовут.
Кингман усмехнулся, погрозил мне пальцем.
– Вечно мы так встречаемся.
– Я и раньше хлестала вас своим шарфом? – Я изобразила смятение.
Он взглянул на вокзал, приподнял бровь – явно не привык, что с ним шутят.
– В смысле, здесь, на Пикадилли.
– Видимо, мы оба уважаем эту удобную вещь – подземку. – Я смахнула каплю с кончика носа.
– Больше, чем такси? – Он кивнул на носильщика, который уже грузил мои вещи.
Я рассмеялась, смущенная его пристальным взглядом. Мне казалось, что он меня оценивает и одновременно видит насквозь, включая и те вещи, о существовании которых я сама не подозревала.
– Я сама не знаю, что говорю. Очень устала.
– Тогда позвольте пригласить вас на кофе.
– В Лондоне мы всегда пьем чай – если он в наличии.
– Тогда чай, леди Чарльз. – Его улыбка и уверенность в себе успокаивали, потом улыбка погасла. – Приношу свои соболезнования в связи с кончиной вашего мужа.
Я потеряла Чарли почти год назад, но боль все билась в груди. Я кивнула.
– Спасибо. Зовите меня Адель; мы ведь уже довольно давно знакомы, Кингман.
– Согласен, Адель. – Он шагнул ближе, обмотал шарф вокруг моей шеи, и я уловила запах его лосьона после бритья – сердце понеслось вскачь. Он посмотрел мне в глаза, да так пристально, что у меня перехватило дыхание.
– Простите за бесцеремонность, но ваши глаза… – Его
