секунды – и он же украдет у меня Чарли.
– Я бы, пожалуй, хотела купить еще книг, – сказала я наконец, отвечая на вопрос про подарок на день рождения. – Мне никогда не собрать такой же библиотеки, как в Чатсворте, но давай воспроизведем ее в усеченном варианте. Полные собрания сочинений Бронте, Теккерея. Книги Эдит Уортон, Энтони Троллопа. И, конечно, Аниту Лус.
– Отличная мысль. Значит, книги.
– Ну а что ты, Чарли? – Я придвинулась к нему поближе. – Чего бы ты хотел?
– Я хотел бы, чтобы ты была счастлива. – В словах его звучало отчаяние, и его боль буквально раздирала мне душу.
– Я и так счастлива, – солгала я, но голос срывался. – Лучше скажи, что подарить тебе летом на день рождения.
– Живые цветы из нашего сада, и чтобы они были повсюду. Первым делом у тебя в волосах. Я просто обожаю цветы у тебя в волосах. – Он коснулся моих волос, накрутил прядку на палец. – Помнишь твой первый подарок? Цветок.
Я плотно зажмурила глаза, чтобы отхлынули слезы.
– Правда?
– Да. – В голосе зазвучала тоска, и я вслед за ним перенеслась в прошлое. – Ты вынула его из вазы в нью-йоркском «Ритце» и сказала: вот вам частичка города на память обо мне.
Я рассмеялась тихонько – из страха, что хохот ему будет слушать тяжело.
– Но я бы и так тебя никогда не забыл, душенька моя Делли. Я никогда не встречал другой такой же очаровательной женщины, и для меня стало величайшей честью назвать тебя своей женой. – Он хрипло вздохнул. – Я очень хочу, чтобы, когда меня не станет, ты жила дальше. И снова любила.
Тут у меня сдавило горло, я попыталась сглотнуть комок, который рвался наружу вместе с воем. Я обхватила его руками за талию, страшно хотелось к нему прижаться, хотя я знала, что опасно даже опускать мою тонкую руку ему на живот, – но как же я мечтала о том, чтобы удержать его хоть немного подольше! И сказать, что другого у меня не будет никогда.
На следующее утро мама разбудила меня, потрепав по плечу.
– Делли, дорогая, – сказала она. – Дай ему отдохнуть.
Я выбралась из-под одеяла, стараясь не замечать, как хрипло и неглубоко дышит Чарли. Вслед за мамой прошла из спальни в одну из наших отремонтированных ванных комнат. Она протянула мне зубную щетку: лицо – воплощенная строгость. Пока я чистила зубы, она сидела на краешке ванны с львиными лапами, спокойно сложив руки на коленях.
– Тебе пора возвращаться в Лондон, дорогая. – Слова прозвучали безапелляционно, с ноткой напористости: мама будто готовилась пресечь мои возражения.
Я обернулась, и вовсе не от щетки во рту к горлу подкатила тошнота.
– Я пока не могу уехать, – ответила я сквозь влажный зубной порошок.
– Ой, не говори глупостей. – Мама будто отмахнулась от моего возражения, но по затравленным, обведенным тенью глазам было видно, что на душе у нее вовсе не так легко, как она пытается изобразить. – С Чарли все хорошо, доктор Уайт говорит, что в таком состоянии он может оставаться очень долго. А ты из-за него почти не спишь. Кроме того, твой муж вчера попросил меня организовать твой отъезд, так что через несколько часов ты отправляешься.
– Через несколько часов? – Я выронила щетку, она звонко ударилась о кафель на полу. Я была ошарашена, возмущена.
Гораций и Пейшенс принялись отнимать щетку друг у друга – в обычном случае меня бы это позабавило, но тут вдруг показалось, что Земля закружилась с непривычной скоростью и того и гляди меня сбросит.
– Да. – Мама подала мне полотенце, отобрала у собак щетку, сполоснула под краном. Я попыталась осмыслить то, что она только что сказала.
– Горничная уже укладывает твои вещи.
– Мама. – Я сглотнула, мне казалось, что меня душат. – Нет. – Последнее слово прозвучало как карканье.
Она же меня будто не слышала, вернее, делала вид, что я ничего не говорила.
– Все уже решено, Делли. Хочешь с кем-то поспорить – ступай к своему мужу, хотя вряд ли ему это будет полезно в его нынешнем состоянии. Таково его желание. Он просит тебя уехать и вернуться в Лондон, где ты нужна.
Я слышала и те слова, которые она произносит, и те, которые остались непроизнесенными.
Чарли хочет, чтобы я уехала. Чтобы меня здесь не было. Я ему не нужна. Ему хочется одного, нужно одно: чтобы меня здесь не было. Чтобы в последние часы, дни, недели его жизни я была далеко.
Грудь пронзила резкая боль. Сердце раскалывалось на куски.
– Дай мне слово. – Я наставила на нее палец, поймала ее взгляд – пусть поймет, что я говорю совершенно серьезно. – Дай мне слово при любых изменениях сразу же со мной связаться. Я хочу быть здесь, когда… – Голос пресекся. Этих слов мне было не выговорить. Не положено такое говорить, думать, жить с этим. Мой молодой жизнерадостный красавец муж умирает. И я ничего не могу поделать.
Раньше я этот миг не могла себе представить даже в воображении. Была уверена, что мне еще десятки лет и думать не придется о том, что я его потеряю. Мало того, что я потеряла детей? Как же сильно я в тот миг ненавидела весь мир!
– Даю тебе слово, доченька. – Мамин голос смягчился, она подошла ко мне, как подходила, когда я была маленькой, когда скучала по папе, оставшемуся в Небраске. И крепко меня обняла, хотя я и сопротивлялась.
А потом вдруг сопротивление мое ослабло. Руки повисли, тело обмякло, и я зарыдала у нее на плече – как рыдала в детстве, отчаянно ища утешения.
23 марта 1944 года
Слово свое мама не сдержала.
Может, все дело было в том, что когда я в январе уезжала, невозможно было предвидеть, в какой миг мой любимый испустит последний вздох. И когда все произошло, то, видимо, произошло стремительно.
Зазвонил телефон, из бесконечного далека раздался мамин голос:
– Делли, доченька… – Повисла пауза, очень похожая на крик. – Он ушел.
Я ничего не ответила, трубка в руке превратилась в булыжник – такого веса не удержать. Выпустила ее из руки. Потом упала и я. Осыпалась на пол лепестками цветов, которые мы когда-то отрывали, играя в детскую игру.
И тут я вспомнила, что Чарли просил подарить ему на день рождения: цветы. Он хотел, чтобы я ему подарила цветы. Потому что знал, что когда в августе настанет очередная дата, он уже будет лежать в могиле – и я не смогу предложить ему никакого иного подарка. Говоря мне, что впереди у нас долгие годы, он знал, что умирает. И насильно отправил меня прочь.
Я все это знала уже тогда – а теперь знала, сколь безмерно мое горе. Мне тогда совсем не хотелось думать о том, что
