споткнулся. Полицейские только сильнее вцеплялись в него. В левом ухе звучало:
– Иди давай!
А в правом:
– Шевелись!
По обе стороны дороги выстроилось множество людей, все глазели и разевали рты, словно им хотелось надкусить что-то повисшее высоко в воздухе над ними.
Мощными пинками и кривыми перевалами передвигались преступники с полицейскими, а через небо вместе с ними летела стая птиц, помет каплями дождя падал вниз – на головы преступников и полицейских, но ни тем, ни другим и дела до этого не было, никто не возмущался и даже не поднимал руку, чтобы счистить черно-белые подтеки птичьего дерьма с головы и тела.
Гао Ян начал уже подозревать, что дорога будет вечно плестись перед ними. По сторонам дороги через какое-то время начали появляться высотки – на высотках крупными значками намалевали всякие лозунги; потом появились стройплощадки – над стройплощадками взмывали под облака краны цвета яичного желтка. По обе стороны улицы – зеваки, был среди них и свирепо зубоскаливший голозадый озорник, который схватил ком коровьего навоза и кинул в шествие. Непонятно, в кого он хотел попасть – то ли в преступников, то ли в полицейских, то ли и в преступников, и в полицейских, то ли ни в преступников, ни в полицейских, а просто забавы ради решил метнуть говна. Этот ком дерьма вызвал в рядах замешательство, но через минуту все вернулось на круги своя.
Теперь они вышли на тропинку в лесу, где в аккурат могли разместиться шедшие плечом к плечу три человека. На стволах деревьев по обе стороны тропинки зеленел мох, полицейские плечами соскабливали его с едва слышным шорохом. Иногда на тропинке обнаруживался слой золотистой листвы, иногда – чавкавшие под ногами грязные зеленые лужи, в которых резво плавали красные жучки. Те суетливыми креветками рассекали водицу, поэтому плеск воды сопровождался подъемами и падениями красных жучков.
Когда они переходили железную дорогу, пошел дождь, и капли падали особенно плотно, ударяясь о лысые головы с силой камушков. Гао Ян инстинктивно втянул шею. Жесткое ребро шпалы стукнуло его в израненную ногу, и по внешнему краю икры до подколенного сухожилия проскочил ток. Раненая нога вскрылась. Потек гной. Жидкость начала затекать в закутки нового ботика. Гао Яну было по-настоящему жаль обновку, и он обратился к полицейским с мольбой:
– Начальники, позвольте мне выдавить гной из ноги – и потом я пойду дальше.
Оба стража, точно глухонемые, даже малость не отреагировали на просьбу. Когда они прошли рельсы, мимо с грохотом прокатил товарняк, колеса которых поднимали такие смерчи, чуть штаны не сдуло. Поезд прошел, дождь вскоре перестал. Из зарослей крапивы у обочины выскочил петушок с еще не выросшими крыльями, скосил головку, вперился глазками в Гао Яна. А тот призадумался: откуда в такой глуши петух? И только Гао Ян задался этим вопросом, как петушок пригнул голову, втянул длинную шею, бросился вперед и отчаянно клюнул его прямо в нарыв на лодыжке, Гао Яну стало так больно, что он чуть не вырвался из железной хватки Тонкого и Толстого полицейских слева и справа, отчего оба стража перепугались и еще сильнее вцепились ему в прямоугольные мышцы на руках.
Петушок без устали преследовал Гао Яна, все клевал и клевал его, от боли Гао Ян орал во все горло, а полицейские старательно игнорировали вопли, тычками понуждая его идти вперед. На спуске петушок выклевал из нарыва белое сухожилие. Петух вжал обе ножки в землю, подался назад, гребешок налился кровью, разноцветные перья на шее встали дыбом, изо всех сил он вытягивал белое сухожилие, и, только когда ниточка достигла чуть ли не метра в длину, связка наконец оборвалась. Оглянувшись, Гао Ян увидел, как петушок со свистом заглатывает сухожилие, будто макаронину. Худощавый полицейский припал тонкими губами к уху Гао Яна и тихо сказал:
– Видишь, вот ты и отделался от недуга!
Физиономия у стража была щетинистая, от колючек у Гао Яна съежилась шея. Он почувствовал, как изо рта Худощавого несет терпким запахом побегов чеснока.
Когда железная дорога осталась позади, Гао Ян понял, что шеренги свернули на запад. А потом на север. А потом еще на восток. А потом вроде бы обратно на юг. Они шагали по ниве. Они проходили сквозь какие-то растения в половину человеческого роста, каждая веточка была усеяна плодами размером с мячики для пинг-понга. Плоды имели темно-зеленый цвет с голубоватым отливом, поверхность их покрывали бледноватые ворсинки. «Что это за плоды такие», – отчаянно думал про себя Гао Ян. Толстый полицейский нагнулся, взял одну ягодку, запихнул к себе в рот, пожевал – из уголков рта пролился бирюзовый сок. Пожевал страж, открыл рот, выплюнул на ладонь липкую сетчатую штучку – точь-в-точь как жвачка из рубца коровы или овцы.
Толстый полицейский тянул Гао Яна назад, идти стало тяжело. Худощавый полицейский тащил его вперед, и тело Гао Яна переклинило, обе руки изогнулись, стальная цепочка между наручников зазвенела от напряжения. После недолгого сопротивления Худощавый сдался, остановился, переводя дух, перестал тащить Гао Яна, но пальцы стража по-прежнему впивались в плоть руки. Толстый полицейский приставил пережеванную массу к отверстию нарыва на лодыжке Гао Яна, сорвал шершавый листок и прижал поверх клейкой массы. От ранки вверх пошел приятный холодок. Толстый полицейский пояснил:
– Народным средством вылечим тяжелую болезнь, через три дня у тебя болячка закроется[116].
Они отстали от шеренг, глазам открывались только заросли этого диковинного растения, вокруг не было ни души. Однако в густой растительности виднелись явные следы деятельности человека: там, где мельтешили люди, листочки размером с ладошку выворачивались наружу белой стороной. Полицейские подхватили Гао Яна и понеслись дальше.
Наконец, нагнали остальных. Гао Ян увидел железную дорогу, показавшуюся ему ровно такой же, как та, которую они недавно преодолели. Девять преступников и восемнадцать полицейских стояли у железнодорожной насыпи, выстроившись в шеренгу, ждали их. Их строй в одно мгновение стал в три раза шире, в два пятнышка белого вкраплялось пятнышко черного, пятнышко черного окаймляли два пятнышка белого, выглядело это все как вытянувшийся змей с белыми кольцами и черными полосками. Среди преступников была только одна женщина – четвертая тетушка, среди полицейских только две женщины – конвоиры при четвертой тетушке. Они разевали рты и что-то орали, но до них было так далеко, что слов не различить.
Они вновь влились в общий строй. Шеренга в одну секунду опять обратилась в три колонны. На этот раз они пошли по подземному тоннелю. Света вообще не было, одна кромешная тьма. Казалось, ноги шлепали по воде, в которую со сводов
