что невероятно счастлива познакомиться с таким глубоким человеком, который так хорошо разбирается в людях, столько знает и всё понимает. Прямо вот так и сказала, что та дама всё-всё понимает. Пожилая женщина, о которой говорили, что она всё понимает, встала и поблагодарила. Когда она садилась, я увидел у нее в глазах слезы: ее это растрогало, все эти слова, и она заплакала. Было интересно смотреть на них и пить хорошее вино, которое отлично подходило к этому занятию – наблюдать за этими людьми, за высшим светом. Но, честно говоря, когда мы позже ели очень вкусную озерную рыбу с вареными овощами, эти три дамы сплетничали о некой женщине, которая приехала на виллу Сербеллони из Новой Зеландии. Они сказали, что она ужасно приземленная и недалекая и с ней вообще не о чем говорить. И каждая поведала, что, мол, пыталась, но толку не было, потому что женщина из Новой Зеландии такая вот банальная и неинтересная. Ну точно те американские старушки из фильмов. Наконец я встал из-за стола и попрощался, и пожилая дама, которая уезжала, сказала мне тихо и вежливо: «До свидания, желаю вам всего самого доброго». «Спасибо», – ответил я.
На улице я снял галстук, но узел не развязал, отнес в номер и повесил на спинку кресла. Поскольку настроение у меня было прекрасное, мне захотелось продлить этот вечер, и я спустился к городку. Белладжо, очевидно, было очень тихим, семейным местечком. Почти всё было закрыто. В тех ресторанах, которые еще работали, ужинали парочки и семьи. Я нашел одно заведение, где сидели в основном мужчины, они столпились у стойки и смотрели телевизор. Не стал туда заходить. А потом нашел другой бар, где не было никого, он назывался «Спиритуал». Я вошел, сел за стойку и на итальянском заказал вина. Молодая девушка-бармен спросила, хорошо ли я знаю итальянский, на очень плохом английском, и на английском, тоже плохом, но всё же значительно лучшем, чем ее, я ответил, что вообще не знаю итальянского. Мы познакомились. Ее звали Альда. Она была очень красивая, с длинными вьющимися светло-каштановыми волосами и зелено-голубыми глазами. Ее лицо с правильными чертами было нежным и ясным, кожа была гладкой, чуть более темного тона, чем волосы. Мы немного поговорили, но пересказать наш разговор сложно. По-английски она только и могла, что спросить, говорит ли собеседник по-итальянски. Потом я понял, что она пыталась у меня узнать, как долго я в Белладжо, и я ей сказал, что приехал четыре дня назад, но она не поняла. Тогда она нарисовала табличку с тридцатью квадратиками, написала, что это ноябрь, который сейчас шел, и я перечеркнул четыре квадратика – четыре дня, и она воскликнула: «A, si, si!» Поняла. Мне как-то удалось это ей объяснить. Потом я понял, что теперь она спрашивает, где я остановился. Я нарисовал холм и написал: «Трагедия», нарисовал обе виллы, двери и окна и одной точкой обозначил виллу и окно своего номера. Ей этого было достаточно. Наверняка тоже поняла. Так мы и коммуницировали, в баре никого не было, кроме нас. Мы махали руками, говорили какие-то слова, рисовали и писали на бумажке. В основном рисовали. Увлекательное занятие. Потом пришла ее коллега по имени Дора, она английский знала чуть получше – мы только смогли подтвердить то, что уже сумели передать с помощью рисунков и что уже друг другу объяснили. Всё это было очень забавно и необычно. А потом в бар зашли пятеро парней, фанатов «Ювентуса». Они распевали фанатские песни. Одна была о Дель Пьеро, футболисте «Ювентуса». Ребята были навеселе, спросили, откуда я, я им ответил: из Сербии, но им не было дела, я мог назвать любую страну. Тогда они спросили, люблю ли я «Ювентус», и вот до этого им уже было дело, для них это было важнее всего, и я ответил, что «Ювентус» я очень люблю, тогда они заказали для меня еще красного вина. Я остался подольше и напился с ними; они пели и кричали, Альда и Дора смеялись. В конце концов я заплатил за вино и встал. По-итальянски попрощался с Альдой, взял ручку и ту бумажку, с помощью которой мы общались, обвел еще один квадратик, следующий, и показал на себя пальцем. Это значило, что я приду завтра. Она рядом с тем квадратиком нарисовала бокал, раскрасила его, как будто он с вином, и показала пальцем на себя. Это, наверное, означало, что завтра она тоже будет здесь наливать вино. Надеюсь, что так. Здорово было. Потом я пошел обратно к холму. Полночь уже миновала, было около часа ночи, и на холме Трагедия стояла непроглядная темень. Я зашел к себе в номер и залез пьяный под одеяло. Уснул я в отличном расположении духа, которое не покидало меня в течение всего дня. Даже приемник не включал.
5
Меня разбудила горничная. Что-то бубнила себе под нос, когда вошла в комнату, наверняка была уверена, что я уже ушел. Было около десяти утра. Я резко пошевелился спросонок – она сильно испугалась и от неожиданности выронила тряпку. Потом начала извиняться, немножко по-английски, но больше по-итальянски.
– Нет-нет, всё в порядке, всё хорошо, уже и впрямь пора вставать, – сказал я ей и встал с постели. Я был в нижнем белье. Она испуганно молчала, стоя на пороге.
– Я подожду вас снаружи сколько нужно, извините, пожалуйста, не спешите, – проговорила она и вышла из комнаты.
Не знаю, почему я так долго спал, но, кажется, я уже начал помаленьку привыкать к такому ритму. Наверное, дело в том, что здесь так тихо и спокойно. Тишина и покой. Это меня и усыпляло – вместе с вином, конечно, и тем, что у меня тут не было никаких обязательств: никому ничего не должен и делаю что хочу.
Горничная ждала снаружи и не спеша курила. Всё было тихо и спокойно, и люди вокруг тоже были очень спокойными. Я немного привел себя в порядок и отправился в кабинет. Налил чашку кофе, взял из холодильника сок и сел за стол. Мне тоже здесь было спокойно.
Может, поработать немного, подумал я и посмотрел в окно. Там виднелся дым, он шел откуда-то из парка на холме. Небо было ясным. На фоне зелени всех тонов выделялись деревья, успевшие приобрести медно-бронзовый оттенок, а кипарисы чуть поодаль казались почти черными. Затем я увидел маленького черного дрозда; он показался из-за куста, пересек
