Когда сложил одно с другим и пересчитал, оказалось, что денег мне хватает. Тогда я оделся и пошел в городок, зашел в один из магазинов, где цены были пониже – хотя в Белладжо везде было дорого, – и купил себе новую рубашку и галстук к ней. Продавщица, женщина средних лет, была со мной вежлива и терпеливо ждала, пока я выберу галстук. Их там были десятки, и в конце концов я остановился на темно-синем, с едва заметными темными точками. Думал попросить продавщицу показать мне, как его завязывать, но так и не попросил. Мне было неловко. Быстро вернулся на виллу, в свой номер, надел новую бордово-синюю рубашку и попробовал завязать галстук без подсказок. У меня не получалось. Я долго мучился. Наконец у меня вышло что-то похожее на правильно завязанный галстук, ну или мне так казалось, и я его оставил в таком виде, с этим узлом, снял через голову и повесил на спинку стула, чтобы вечером быстро надеть.
На обеде я сидел за одним столом с чернокожей женщиной и тремя чернокожими мужчинами, все были из Ганы и изучали распространение заразных болезней в африканских селах. Один из этих ученых всё время баловался: хрустел хлебными палочками и игрался с баночками со специями. Думаю, женщине рядом с ним это не нравилось. Пока я ел, мне постоянно казалось, что они на меня смотрят. А потом я понял: это из-за их глаз, выделяющихся своей белизной на фоне темной кожи. Тот, что баловался, спросил меня, бывал ли я когда-либо в Африке; я ответил, что нет, но было бы здорово там побывать. Это была одна из тех вежливых фраз, которые принято говорить в таких случаях. Он сказал, что я могу приехать к ним в Гану в любое время, если захочу. Это тоже была вежливая фраза. Тогда я ответил третьей вежливой фразой – что мне ужасно приятно. Официант спросил, как мне вчерашний матч. Я проговорил, что неплохо, и попросил налить мне еще вина, что он и сделал. Мистер Менюдий Винтер, тот профессор музыкальной композиции, был со мной вежлив и держал дистанцию; впрочем, он так со всеми себя вел. Я тоже поздоровался с ним отстраненно: слегка наклонил голову. Я заметил, что все так делали. Наверное, так было проще. И быстрее. И меня это вполне устраивало.
После обеда я прогулялся до каменной скамьи, она была по пути на вершину холма, с видом на виллу и городок внизу. Это была скамья для ничегонеделания, я ее определил специально для этой цели. Перед прогулкой в номере я достал толстый шерстяной зеленый свитер, который ношу уже зим десять, и подумал: как хорошо, что я его не забыл. Но, натягивая свитер через голову, обнаружил на нем целых семь дырок. Моль, оказывается, поела его еще в Белграде, и я только здесь заметил это. Расстроился, но всё равно надел, и ветровку сверху. И пошел к холму, ведь там всё равно никого нет и эти дырки на моем свитере никто не увидит.
Я прилег на теплую каменную скамью, за весь день нагретую солнцем. Не знаю, насколько старой она была, но, как я понял из брошюры, которую обнаружил в своей рабочей студии, тут бо́льшая часть вещей была из восемнадцатого века и эту скамью специально сделали именно так, чтобы, когда ты лежа поворачиваешься на бок и подпираешь голову локтем, слуга мог принести тебе винограда. Без слуги и без винограда я просто читал книгу, которую взял с собой, и ждал, пока зайдет солнце. Иногда я отвлекался от чтения, чтобы послушать и посчитать, сколько разных птичьих голосов разносилось по парку. Точно в половине пятого западная сторона озера заблестела: заходило солнце, и на воде заиграли чудесные блики золотисто-персикового цвета. Я потому и посмотрел на часы: хотел знать, когда это можно увидеть, в какое время. Читать больше не хотелось. Краски разливались, текли потоками с гор, чтобы сквозь сумрачный лес добраться до озерных вод и утонуть, слиться с ними под аккомпанемент заходящего солнца. А на восточной стороне озера, где поверхность воды уже погрузилась в густые сумерки, легонько покачивались четыре рыбацкие лодочки, недалеко друг от друга, с одинокой фигуркой в каждой. Рыбаки переговаривались между собой, их голоса эхом доносились до холма и до моей скамьи, где я всё это впитывал, вбирал в себя – смотрел и слушал. Было чудесно.
Позже я приготовился к ужину. Побрился, застегнул новую рубашку, надел через голову галстук, сверху накинул пиджак и стал разглядывать себя в зеркале. Первый раз в жизни я надевал галстук, смотрел, чтобы всё сидело ровно. И вдруг рассмеялся. Всё-таки были у меня сомнения насчет галстучного узла, хотя вроде выглядело нормально. Во всяком случае, было похоже на то, и возиться с ним больше не хотелось.
Я пришел на виллу Сербеллони чуть раньше ужина, зашел в залу с аперитивами и взял двойной бурбон. Официант Грегорио похлопал меня по плечу, ему было приятно, что я надел галстук; я постепенно осваивался, в своем ритме, и очень старался. Я подмигнул ему и взял еще бурбона. Он подмигнул в ответ и не стал забирать стакан у меня из руки. Он был очень доволен: вот, пожалуйста, – порядочный, приятный и опрятный молодой человек с галстуком. Обожает бурбон. Весело прищурив глаз, Грегорио обновил мой напиток. Ему понравилось наше перемигивание. Всё было в порядке. Потом пришло время переместиться в огромную столовую с двумя большими, длинными столами. Я взял с собой стакан с бурбоном и обнаружил себя за столом с тремя пожилыми дамами-интеллектуалками. Они были точь-в-точь как те престарелые мадам из американских фильмов, которые всё время восклицают: «Oh, God!» и «Oh, dear!» Они беседовали между собой, а я только посмеивался и потягивал свой бурбон. Потом перешел на красное вино, которое хорошо шло с жареным луком-пореем в каком-то соусе – очень вкусное блюдо. Ближе к концу ужина одна пожилая дама встала и постучала вилкой по бокалу. В зале раздался очень чистый, рассекающий воздух звон. Все замолчали, и она начала речь, посвященную другой пожилой даме, которая сидела рядом с ней и которая, как я смог уяснить, уезжала с виллы. Раньше они не были знакомы, познакомились здесь и сразу увидели друг в друге родственные души. Так прямо и сказала. Последовали громкие аплодисменты. Я похлопал вместе со всеми. Тогда третья дама произнесла речь на ту же тему, посвященную той же пожилой женщине, примерно в тех же выражениях, разве что добавила,
