но точно знаю, что сейчас в Сербии везде плохо, так ему и сказал. Тогда он поведал о селах своей страны. Вообще, как выяснилось, господин Сирисена изучал влияние Шри-Ланки на тайское искусство с тринадцатого по пятнадцатый век. Я послушал его, мы немного поговорили. Потом подали ужин. В конце ужина я встал из-за стола, попрощался со всеми, мол, мне пора. Госпожа Браун спросила, неужели мне нужно работать каждый вечер без исключений, и я ответил: да, нужно. И добавил, что я так привык. Солгал, конечно. Мне пришлось. Стало страшно, что меня отведут на какой-то концерт или что-то в этом духе. Я бы не смог отказать, но идти с ними мне совсем не хотелось. Поэтому я ушел от них и помчался в городок, прямиком к тому бару – пить хорошее вино и объясняться с помощью рисунков в тетради с Альдой, девушкой за барной стойкой. Вот чего мне хотелось: быть с ней, пить то ее вино. Как только я зашел в бар и сел за стойку, она налила два бокала вина, себе и мне, и мы чокнулись, сказав «чин-чин» – это то, что я знал по-итальянски. Потом она меня о чем-то спросила, но я ее, конечно, не понял. Тогда она взяла карандаш и тетрадь, нарисовала холм и виллы, показала пальцем на меня и нарисовала знак вопроса. Я подумал: наверное, она хочет спросить, что я там, наверху, делаю и как я сюда попал. Я не знал, как ей это объяснить. Тогда она нарисовала что-то вроде маленького микроскопа. Ученый ли я – вот что она пыталась спросить.
– Нет, нет, – сказал я.
И нарисовал карандаш, а рядом с ним нечто похожее на книгу. Альда глядела на мой рисунок и никак не могла его расшифровать. Тогда я взял со стойки газету, похлопал по ней ладонью и карандашом повел по напечатанным буквам, как будто пишу их.
– А, журналиста! – воскликнула она по-итальянски.
– Э, си, си, журналиста, – соврал я, чтобы мы больше не мучились вокруг этой темы – моей профессии.
Мы продолжили рисовать в тетрадке и махать руками, получалось что-то вроде пантомимы в сопровождении итальянского и английского. Она нарисовала холм, рукой показала на себя и замотала головой. Я догадался: она хочет сказать, что никогда не была наверху, на моем холме. А ведь она родилась здесь, в Белладжо. Я не мог понять, почему, как это возможно. И тут мы снова застряли. Она обвела тот микроскоп, что нарисовала до этого, и я понял, что в ее мире на этот холм приезжают только ученые и разные профессора. И еще понял, что в основном это пожилые люди; она передала это жестами и движениями: прошлась мимо меня, сгорбившись и прихрамывая. Потом показала рукой на меня и обвела свой вопросительный знак в тетрадке. «Откуда ты здесь, как ты оказался на этом холме?» – вот был Альдин вопрос, который она не произнесла, но который я сумел уразуметь.
Я попросил ее налить мне еще вина. Ведь я и сам не знал, как я очутился на этом холме, но мне до чертиков не хотелось ей это объяснять. Да и не знал я, как ей это растолковать. Нужно было еще вина. Поверить не могу, что она здесь родилась и никогда не поднималась на этот холм, на Трагедию. Попытался было ее об этом спросить, но что-то у нас перестало получаться: она не понимала, а я всё пил и пил; как я оказался на этом холме, и зачем, и как получилось, что она тут родилась и никогда там наверху не была, – ничего я не мог понять, и мы всё никак не могли объясниться, и в конце концов я напился. Взял тетрадный лист, нарисовал бокал с вином, нарисовал спираль, которая выходила из этого бокала, – хотел сказать, что у меня всё смешалось, помутнело в голове, – обвел этот свой рисунок и нарисовал в календаре квадратик, обозначавший завтрашний день. Она поняла. И пожелала мне спокойной ночи на английском.
6
Наступило воскресенье, день погожий и ясный. Побольше бы таких дней – солнечных, теплых, и чтоб не нужно было ничего делать, только бродить по холмам и озерным берегам да пить вино.
Я спустился в рабочий кабинет и сделал себе двойной эспрессо. К тому времени и газеты подоспели, но нет и нет – мне это не было нужно, читать новости не хотелось. Я просто сидел и наслаждался моментом. Открыл все окна, впустил в помещение воздух и солнце и отдыхал, глядя на кипарисы, густо растущие на окрестных холмах. За обедом я сидел с господином Сирисеной. Сейчас я уже мог его называть «господином Сирисеной» – так и звал. Он рассказывал мне о «Тамильских тиграх» – боевиках в Шри-Ланке[6]. Говорил о юношах и девушках – самоубийцах, с которыми невозможно бороться, об их невероятной жестокости, с ужасом на лице пересказывал то, что они делали с обычными мирными людьми. Описывал мне разные убийства. Рассказывал обо всём этом в деталях и красках. Звучало по-настоящему отвратительно. Господин Сирисена не объяснял, какая сторона конфликта хорошая, а какая – плохая, просто сказал, что всё это стоит денег, что официальные вооруженные силы обходятся дорого, да и вообще всякие войска, что платят обычные люди и что нормально жить нельзя. И что чересчур много насилия, ужасного насилия.
– Насилие требует огромных денежных вложений, – сказал он, – и кто-то за него платит. Просто немыслимо, что кто-то тратит деньги на насилие, а кто-то зарабатывает на нем.
Мы оба замолчали: он выговорился, а мне нечего было сказать.
На обед нам подали недоразумение, которое называется суфле. Все были рады, а я нет. Странное, глупейшее блюдо. К счастью, на столе было много салатов, я добавил побольше оливкового масла и поел салата с хлебом. Подошел официант подлить мне вина, я поднял руку и тихо сказал ему: «Я не буду, не буду вина».
Не помню, когда я в последний раз так говорил, но мне захотелось попробовать, хотя бы разок. На вилле Сербеллони все знают меру – все, кроме меня. Я застал официанта врасплох, его рука с бутылкой продолжила движение, и вино едва не пролилось на белую скатерть. Я уже их приучил, здешних официантов, что мне надо несколько раз подлить, будь то обед или ужин. А вино было чудесное: красное сухое, обволакивающее и питкое,
