дорожке через парк виллы с руками за спиной. Он был в ярко-красном свитере и выглядел худым. Волосы у него были черные и гладкие, он носил очки в массивной черной оправе. Спросил меня лишь, знаю ли я Людвига Витгенштейна и люблю ли я читать его труды, я ответил, что люблю его и с удовольствием читаю. Он остановился, кивнул, смотря куда-то себе под ноги, проговорил: в истории не было более великого философа и мыслителя, чем Витгенштейн, – и молча пошел дальше. Когда он подошел к нам в салоне, господин Сомерман и его позвал в орнитологический музей; господин Клерис сказал, что будет рад туда сходить. Потом господин Сомерман и господин Клерис начали спорить о каких-то религиозных вопросах. Это было нечто среднее между дискуссией и дебатами. По отдельным вопросам их взгляды не совпадали. Я не мог уследить за ходом их дискуссии и потому отошел в сторону. Поближе к столу. Подошел к нему, моя рука сама собой поднялась, стакан был пуст, подошел официант Грегорио и налил мне бурбона. У всех был океан тем для обсуждения, а у меня – полная вилла прекрасной дорогой выпивки. И я пил как не в себя. Все делали то, что любили, я брал максимум от Рокфеллеровой стипендии. На улице шел дождь. В салоне было тепло. У меня было всё что нужно, никуда не хотелось идти и ничего не хотелось делать. Подниму стакан, выпью до дна – и Грегорио его наполнит снова. Он заверил меня: волноваться не о чем – на вилле полно выпивки, – и волноваться я перестал. В конце концов все разошлись по своим делам. Или на обед, не имеет значения. Я выпил бутылку бурбона и ушел к себе спать. Проспал я до самого вечера.
Дождь перестал, и, когда я проснулся, уже стемнело. Я был голоден.
За ужином в большой столовой ученые из Ганы прощались со всеми: это был их последний вечер. Госпожа Браун произнесла короткую речь, сказала, что многое от них узнала и что благодаря им на вилле было веселее и интереснее. Доктор Кларк М. Клерис встал и сказал, что ему нечего сказать. Потом он молча постоял так какое-то время, все тоже молчали. Наконец он сказал, что восхищен ганской командой исследователей и их работой, и сел. Затем встал Алекс Назар, крупный темнокожий мужчина с приплюснутым носом и толстой шеей, похожий больше на боксера, чем на ученого. Он был шефом команды из Ганы, координатором проекта о болезнях в африканских селах. Он поблагодарил всех и сказал, что пребывание в Белладжо было весьма плодотворным: они завершили работу над финальным отчетом по итогам их исследования. И еще сказал, что никогда не забудет время на вилле Сербеллони. Раздались аплодисменты, и все налегли на рыбу и овощи. Мне после бурбона и дневного сна это было очень кстати. Официанты наливали мое любимое красное вино, Luna di Novembre. Мне всё нравилось.
После ужина я прогулялся до городка Белладжо. Было пусто, нигде не было ни души. В одном доме открылась большая тяжелая дверь. Оттуда вышел пожилой мужчина, из-за дверей донесся гул голосов. Внутри стоял густой дым, за столами сидело много других мужчин, они играли в карты и кричали. Потом человек, который выходил, закрыл за собой дверь. Злой, он бубнил себе что-то под нос, два раза плюнул на землю, а потом перекрестился и гневно посмотрел на церквушку неподалеку. Глянул на ее вершину, на крест, и плюнул. Судя по всему, этим вечером карта ему не шла; может быть, прежде он был уверен, что сегодня точно выиграет.
Я прогулялся по пустым улочкам, поднялся по лесенке и потом спустился. Там я встретил бабульку, которая выгуливала миниатюрную собачонку. На собачонке был непромокаемый жилетик, но всё равно ее била дрожь от холода. Сильнее всего она задрожала, когда присела справить нужду. Я стоял и смотрел. Пока из нее выходило дерьмецо, всё ее маленькое тельце тряслось, словно ее включили в розетку. А когда какашка окончательно вышла, собачку сразу перестало колотить, и она пару раз поскребла за собой своими задними лапками. Я рассмеялся, вышло довольно громко. Получается, ее дрожь была из-за той какашки. Бабулька бросила на меня гневный взгляд, наверное из-за моего смеха – я смеялся не во весь голос, но, похоже, она всё равно услышала. Мне было немного неловко, но слишком смешно. Тогда я вдруг подумал: а что будет с той собачонкой, если какашка вдруг однажды не выйдет? Я живо представил собачку в миниатюрном инвалидном кресле. И потом заключил, что мне, пожалуй, стоит поубавить с алкоголем и взять ненадолго паузу в отношениях с бурбоном.
Немного погодя на одной из улочек я внезапно налетел на доктора Фреда Бинку, одного из тех ученых из Ганы. Он был весьма нетрезв и очень весел. Позвал меня выпить в бар. Я того бара не знал, он мне ни разу не попадался. Мы вместе с доктором Бинку зашли внутрь; там уже сидели доктора Алекс Назар, Роберт Алириджия, Пьер Ньом, Корнелиус Дебюр и Рофина Набану Азуру – единственная среди них женщина. Команда исследователей в сборе. Я уже со всеми был знаком, и они меня позвали за свой стол. Все уже были пьяные. Основательно так. Они заказали мне пива, и мы чокнулись. Они периодически что-то выкрикивали, но я их с трудом понимал. Доктор Алекс Назар, самый старший и самый серьезный во всём коллективе, рыгал и икал, громко заявляя, что перед пивом пил водку, мартини и коньяк и именно поэтому так опьянел. Он повторял и повторял это, громко так, каждый раз перечисляя, что он выпил. Самым пьяным среди них был доктор Корнелиус. Его смех всякий раз начинался коротким «хе-хе-хе», а потом продолжался какими-то странными звуками: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-и-ю…»
Доктор Пьер Ньом был озабочен: он мне поведал, что у него всегда наутро после попойки ужасно раскалывается голова, и теперь неясно, как он завтра перенесет дорогу. Он несколько раз повторил, что изрядно выпил. Но, прижимая руку ко лбу, пил, и пил, и сокрушался, какая головная боль ждет его завтра. Доктор Роберт Алириджия – тот самый, который баловался во время обеда, – единственный был одет в национальный костюм, на его одежде я увидел наклейку в форме сердца. Он был настолько пьян, что ничего не мог выговорить. Только вздыхал. Рядом с ним сидела доктор Рофина Набану Азуру, которая всё время качала головой взад-вперед. Сейчас она так же раскачивалась и еще подхихикивала. Смотрела куда-то
