перед собой, качала головой и смеялась, тоже очень пьяная. Только доктор Фред Бинка был сдержан в своем пьянстве: он попросил официанта поставить Уитни Хьюстон. Доктор Алекс крикнул: «Не смей, это не музыка, а дерьмо! Не надо нам тут ставить всякое дерьмо!»
Тогда все немного повздорили на тему музыки. Выяснилось, что только доктор Фред Бинка хотел слушать Уитни Хьюстон. Доктор Алекс хотел французский шансон, доктор Пьер Ньом требовал классику, доктор Роберт Алириджия настаивал на регги, а доктор Рофина Набану Азуру его поддерживала – она качала головой, громко повторяя: «Регги, регги, регги!» Хуже всех было слышно доктора Корнелиуса: «Хи-хи-хи, хи-и-и-ю, хи-и-ию!» У доктора Корнелиуса как раз случился приступ смеха. Все были в стельку. Официант включил регги, Боба Марли, на столе высилась гора пустых бутылок, передо мной уже стояло с десяток банок пива, пустых и полных, – доктор Фред Бинка их постоянно заказывал, и официант их постоянно приносил. Я пил не спеша, говорить с ними было невозможно, но меня это не смущало, мне и не нужно было с ними говорить, мне было достаточно просто смотреть на них и смеяться. Когда зазвучала музыка, кто-то запел, но кое-кто уже не мог. Пьяные ученые, уставшие от исследования малярии и других заразных болезней, которые губили и убивали людей в их стране, честно выполнили свою работу, как велел их долг, и заслуженно напились. Доктор Пьер Ньом спросил, бывает ли у меня сильная головная боль по утрам после попойки.
– Да, – признался я.
– Сильно болит? – спрашивал он.
– Сильно, да, прямо раскалывается голова, – отвечал я.
– И прям так же сильно, как у меня?
– Я понятия не имею, как у тебя болит голова.
– Точно тебе говорю, у тебя не как у меня, у меня сильнее болит, – сказал он и глотнул пива.
– Хорошо, ладно, у тебя болит сильнее, – улыбнулся я.
– У меня болит сильнее, чем у тебя. Что ты сейчас пьешь кроме пива? – спросил он.
– Ничего, только пиво.
– Надо еще что-нибудь, возьми джина, – сказал он.
– Что?
– А чтоб прочувствовать утром, как у меня болит голова.
Я джина не взял, как и чего-нибудь еще, пил только пиво. А они правда пили как сумасшедшие и, хотя уже были в стельку, всё не останавливались. Никто ничего не говорил, они не общались, разве что кто-то что-то воскликнет – и снова замолчит. Остальные при этом не реагировали. Пели регги. Доктор Фред Бинка меня обнял, посмотрел мне в глаза и уронил голову. Хотел что-то сказать мне, но не мог. Пытался, но каждый раз только вздыхал и повисал у меня на плечах. Мы лишь чокались пивными бутылками.
Под конец мы попрощались, я встал из-за стола и пожал всем руки. Кто-то едва протягивал мне руку, не мог встать или даже поднять головы. Встать вообще никто не мог. У кого-то закрывались глаза. Они наказали мне обязательно позвонить, если я вдруг выберусь в Гану, выпить вместе. Приехать поскорее. Я сказал, что так и сделаю, позвоню им, как только доберусь до Ганы. Пьян был и я, снова.
Я вышел на улицу и пошел к «Спиритуалу». Он был закрыт. Альда уже ушла домой.
Нигде не было ни души. Я прогулялся немного по Белладжо. Было пусто. Всё было закрыто. И я пошел наверх, к своей вилле. Завалился на кровать – и услышал тихое гудение. Как будто жужжание, но больше похоже на чье-то едва слышное, размеренное, монотонное завывание. Протяжное бормотание, которое тянулось и тянулось. Это не первый раз, когда я слышал этот звук в своем номере на вилле Маранезе. Я не мог определить, откуда точно исходил этот звук, становившийся мало-помалу тише и потом полностью сходивший на нет. Так повторилось и этой ночью: сначала слышалось это протяжное бормотание, потом оно кончилось и ничего больше не было слышно. Наступила полная тишина. Полное спокойствие и тишина. Меня усыпляла, убаюкивала моя белая комната, как и всё, что я выпил. Обычно монотонное завывание обрывалось и я об этом благополучно забывал и засыпал. Так было не первый раз.
8
Опустился туман, густой пеленой моросил по округе мелкий дождь. Я валялся на большой двуспальной кровати с четырьмя подушками и двумя скомканными одеялами и слушал музыку на приемнике. Был хмурый день. С кровати через открытые окна были видны всё те же холмы и кипарисы. Пейзаж выглядел иначе. Темнее. И озеро было темным. Я не ходил на улицу: долго спал, потом валялся до обеда, листал журналы, лежавшие на первом этаже виллы Маранезе, ел фрукты и смотрел в окно. Наблюдал, как меняются в течение дня цвета, отмечал про себя все полутона, все оттенки красок, которые спускались с небес через Альпы, через густые леса, чтобы добраться, наконец, до озера и разлиться кругом. Потом прогулялся под дождем и под конец дня пошел на ужин.
Там я познакомился с госпожой Дорией де Ниво, она подошла, пока я стоял с Грегорио и пил ради разнообразия ирландский виски «Джеймсон». Сказала, что мы с ней живем на одной вилле, в соседних номерах. Я ее до этого момента ни разу не видел и не знал, кто живет в другом номере на вилле Маранезе. Маленькая, живая, красивая женщина, лет сорока с небольшим, с острыми чертами лица, короткими волосами и темной кожей. Я узнал, что она работает финансистом во Всемирном банке в Вашингтоне. Она проводила сравнительное исследование финансовой ситуации в Албании и Таджикистане – так она мне сказала и позвала меня сходить с ней вместе на концерт, последнее выступление господина Менюдия на вилле Сербеллони. Сказала, что никогда не была здесь ни на одном концерте и ей из-за этого неловко.
– И я ни на одном не был, ничего страшного, – ответил я.
– У меня правда не было времени, так жаль, его концерты никак не укладывались в мое рабочее расписание, – сказала она.
– В мое расписание они тоже никак не укладывались, – заметил я.
– Мне неловко идти одной.
– Таксовсем необязательно ходить на эти концерты.
– Знаю, да, но я про него слышала, он замечательный исполнитель, и я хотела бы его послушать, но никого тут не знаю, мне неудобно идти одной, а ты с людьми общаешься.
– Ну, больше всех я здесь с Грегорио общаюсь, с официантом, мы с ним друг друга лучше всего понимаем, – сказал я, заметив, как Грегорио улыбнулся.
– Мне ужасно неловко идти одной, я совсем никого не знаю, – повторяла она.
Грегорио подошел, взял мой стакан и
