пейзажей того типа, что обычно украшают страницы глянцевых журналов; вероятно, именно из журналов они и были вырезаны. Вместе они составляли нечто вроде коллажа, который целиком занимал обе стены от пола до потолка. Предпочтение Маша отдавала видам, снятым в солнечную погоду. Обилие лазурного цвета, бликующие крыши, резкие полуденные тени – всё это, очевидно, должно было контрастировать с мрачным и невыразительным Чекалином. Коллаж был составлен с большим искусством: картинки фигурно обрезаны и наклеены на картон, также обрезанный по их контуру; некоторые окна в зданиях и кресты на куполах церквей заклеены кусочками золотой и серебряной фольги, соответствующих формы и размера. Там, где на стенах оставалось свободное место, от одной части коллажа к другой тянулась цепочка озорных босоногих следов (конечно, машиных), нарисованных шариковой ручкой. Кое-где воображаемая Маша обувала туфли с каблучками, но скоро сбрасывала их, чтобы продолжать свое путешествие босиком. Коллаж состоял из нескольких разделов: картинки были объединены в своеобразные иконостасы, каждый из которых занимал свою секцию между стропилами. В одной из них помещалась Италия, в другой Испания, в третьей Аргентина, в четвертой Мексика, и так далее – всего здесь было около дюжины стран. Над каждой имелась соответствующая надпись, вырезанная из цветной бумаги. Сходство с храмом еще усиливала вифлеемская звезда, елочная игрушка из прозрачного серебристого пластика, повешенная над оконцем. Она, вероятно, указывала направление машиной мечты, направление условное, не связанное ни с одной из этих стран (оконце выходило на северо-восток). Направление это можно было описать всего тремя словами: прочь из Чекалина!
От немедленного бегства Машу, по ее словам, удерживала только крепость. Сбеги она прямо сейчас, и городищу конец: мужики его на садовые дорожки растащат, а что не унесут, замусорят так, что потом за целый год не уберешь. Маша надеялась, что музей вскоре снова откроют, и тогда крепость можно будет на кого-то оставить. Но ожидание это не могло продолжаться вечно. Маша хотела закончить школу, подождать еще от силы год и, если ничего не изменится – тогда уж точно бежать, «даже если весь Чекалин встанет у нее на пути».
Прежде чем они поднялись на чердак, Маша провела Германа по комнатам. Наты не было дома: она вечно пропадала где-нибудь в поселке. Насколько Герман мог заключить из рассказа Веры Богдановны – заводя легкие в нравственном отношении знакомства, помогавшие ей ненадолго забыть о вероломстве мужа. Тех, кто был готов подставить ей грудь, а при случае и стакан, в Чекалине находилось предостаточно. Домой она возвращалась ближе к ночи, а иногда и под утро, почти всегда пьяная, так что ее внезапного появления можно было не опасаться. Впрочем, Маше это, кажется, было все равно – мать она, судя по всему, ни во что не ставила. Стоило Герману осторожно обмолвиться о Нате, как губы ее скривила чуть заметная усмешка. Обнаружив внезапный и явно беспричинный интерес к пыльному сухоцвету на полке, она пробормотала что-то невнятное и таким тоном, что от дальнейших расспросов Герман воздержался.
Внутри дом производил такое же скромное впечатление, как и снаружи, несмотря на звание директорского. Деревянные неокрашенные, никак не отделанные стены и пол придавали ему простоватый, не совсем уютный вид дачи, загородного жилища, о благоустройстве которого всегда так мало заботятся в русской глубинке. Щелястые, обшарканные полы к тому же громко скрипели, а кое-где и проседали под тяжестью тела. Мебель почти везде была соответствующая. Так, например, на кухне стоял обыкновенный тесовый стол, заказанный чуть ли не у местного столяра, и такие же простецкие стулья. Когда-то, едва переехав в Чекалин, родители Маши устроились так лишь на первое время, пока не встанут на ноги, но по склонности многих русских людей бесконечно откладывать перемены, а отчасти и под влиянием деревенского, не слишком требовательного взгляда на такие вещи, постепенно привыкли к этой обстановке и почти ничего не меняли в ней годами.
Прилично обставлены были только машина спальня и кабинет ее отца. У Маши стояли шведские кровать и стенка, а в кабинете – тяжелые резные, старинной постройки книжные шкафы и громадный письменный стол, покрытые темным, потускневшим от времени лаком. На стене в кабинете Герман увидел фотографию его хозяина. В общем его портрет (черно-белый, но снятый, очевидно, не очень давно) соответствовал тому образу ученого мужа, идеалиста и подвижника, который нарисовала Маша, но было в нем и как бы что-то роковое, аленделоновское: какая-то особенная, одухотворенная жесткость во взгляде, во всем его гладко выбритом лице, осененном копной серо-стальных волос. В молодости он наверняка был потрясателем женских сердец, а судя по истории с Гражиной, оставался им и поныне. Такой же портрет висел в комнате Наты, в соседстве нескольких старых снимков, на которых блудный муж и отец был запечатлен на фоне заснеженных кавказских круч. Герман обратил внимание на еще одно любопытное обстоятельство. Повсюду в комнатах царил некоторый беспорядок, а на кухне было даже и грязновато: Ната в последнее время уборкой пренебрегала, а Маша больше времени и сил отдавала крепости, нежели дому. Но в кабинете поддерживались образцовые порядок и чистота. Вероятно (подумалось Герману), у покинутой жены, как и у дочери, был в этом доме свой собственный культ. Только если у Маши это был культ бегства, то у Наты – культ возвращения. Похоже, втайне она продолжала ждать своего ненаглядного беглеца.
2
– Какая гадость! – воскликнула Маша, отнимая от губ жестяную, чуть примятую кружку с чаем.
Покачивая ее в руках, она с брезгливым и недоверчивым интересом рассматривала напиток. Вкус у него был вовсе не такой скверный, но выглядел он и правда несимпатично: густая желто-коричневая жижа с плавающей на поверхности толстой жировой пленкой. В довершение картины со дна то и дело выныривали чаинки.
– Чтобы оценить его вкус, нужно выпить всю кружку до дна.
– Еще чего! – возмутилась Маша и вернула ему кружку. – Они что, правда готовят его с бараньим жиром?
– Да. Но тебя я пощадил и добавил туда сливочное масло.
Они сидели на чердаке, у окна, обращенного на голые поля за рекой, и пили джомбу, калмыцкий чай, которым Герман, как знаток, при случае потчевал новых знакомых. У него еще оставался запас кирпичного чая, купленного им с месяц назад в Зундове, у цыган. Все это время он расходовал его понемногу: иногда, желая побаловать себя, варил свое любимое зелье в лагере, на костре. Сегодня же в порядке эксперимента решил угостить им Машу. Чай он приготовил заранее и принес в своем походном термосе, много поездившем с ним по степи. Это был термос-ветеран,
