Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 134
В июне сорок пятого возвратился Василий Илларионович. Его байки о войне совсем не походили на рассказы дяди Коли. Всё было как-то легче и почти весело, хотя на фронте он находился почти до конца и вернулся после госпиталя, с медалями и даже с орденом Красной Звезды. Правда, от него осталась только орденская книжка – саму звезду дядя в Торгау, на Эльбе, сменял у какого-то американца на бутылку виски – тому очень хотелось, а никто не соглашался отдать «Звёздочку». Жалел дядя, впрочем, не очень – орден он, по его словам, получил дуриком: какой-то автоматчик вёл шестерых пленных и уступил их за пачку трофейных сигарет; дядя привёл немцев в штаб и был представлен к ордену. А за то, что наводили переправы под огнём и гибли один за другим, – за это не давали ничего или скупо – по одной-две медальки на весь в сапёрный взвод и никогда – орден. Даже возвращался с фронта он интересно: устроился при конвое, сопровождавшем в Карлаг эшелон фрицевых жён, или немецких овчарок, – женщин, осуждённых за сожительство с немцами. Но про это путешествие он почему-то помалкивал, говоря только, что никогда в жизни не видел стольких красавиц разом.
В доме стало веселее – дядя всё время рассказывал эпизоды из своей военной и невоенной жизни. Ему, он считал, везло – даже в госпиталь он попал в столь любимый им Кисловодск, где сразу нашлась знакомая врачиха, которая устроила его в отдельную генеральскую палату, пока не было очередного генерала или полковника, – «ну, она, конечно, больше заботилась о себе». Но эта лафа продолжалась недолго – в палату врачиха вынуждена была подселить выздоравливающего корреспондента «Красной звезды», любимца её редактора Ортенберга, известного ещё до войны писателя, человека хорошего, компанейского, но в этой ситуации совершенно лишнего. Василий Илларионович как-то приметил, что в больничном саду нянечка всегда сливает судна под кипарис. Проходя со своим соседом мимо этого кипариса, он обронил: «Вы заметили, чем пахнет от этого дерева?» Писатель принюхался: «Странно. Как будто мочой». – «А вы не знали? Сразу видно, что на югах бывали редко. От кипарисов всегда так пахнет – как писателю вам это не мешает запомнить». Потом дядя хохотал, найдя эту выразительную деталь в очерке писателя, написанном после излеченья.
Над его историями все смеялись, но потом кто-нибудь говорил: анекдот. Я не говорил, и скоро Василий Илларионович стал рассказывать только мне и смеялся сам, когда я открывал рот от восхищенья. На эскалаторе московского метро один гражданин уронил цинковое корыто. Время было вечернее, эскалатор почти пуст, и корыто с грохотом понеслось вниз. Уже почти в конце оно ударило в подколенки какого-то военного, тот с размаху сел в него, и корыто, как тяжёлый снаряд, понеслось дальше. «Стыдно, товарищ капитан, – сказала дежурная внизу. – Катались бы себе где-нибудь на горке».
Отменили военный запрет на хранение охотничьего оружия. Василий Илларионович немедленно продал свою ещё до войны купленную немецкую двустволку «три кольца», выдав её за трофейную, и стал устраивать застолья – надо ж было отметить как подобает благополучное возвращенье с театра войны.
Выпив бутылку любимого вина Уинстона Черчилля, он сильно веселел. Начинал петь «Без тебя, моя Глафира, без тебя, как без души, никакие царства мира для меня не хороши» и спорить по любому поводу.
– В человеке, как писал Чехов, – говорил дед, любивший классические цитаты, – всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.
– И обувь, – быстро вставлял Жихарев.
– У него нет про обувь.
– Есть, я читал!
– Где же это вы читали, милейший Василий Илларионович? В центральной публичной библиотеке рудника Сумак?
– Мало ли где. Вон моего земляка Шолохова спрашивали – было в какой-то газете, – вы работали в архивах? Да, отвечает, работал. А в каких? А он: в архивах. Вообще, значит. Но – к Чехову. Вы были в его музее в Ялте? Если б вы там были, как я, то увидели бы, какую он носил прекрасную обувь, какие изящные остроносые башмаки!
В такие моменты Василий Илларионович подшучивал и над тёщей, чего обычно себе не позволял.
– Ольга Петровна, я понимаю, предложение вам Леонид Львович долго не мог сделать – был без места. Но пока он у вас обедал – вам-то он нравился?
– Конечно. Он был очень представительный. Рост, фигура. Усы! Но были некоторые сложности. Недели две у нас обедал гвардейский офицер из Петербурга, в Вильне он занимался ремонтом.
– Что же он починял?
– Зачем ему было что-то починять? Он был, – баба сложила губы трубочкой, – ремонтёр.
Выяснилось, чего никто не знал: ремонт – это покупка полковых лошадей.
– Понятно. Он был конногвардеец. Рост, фигура, усы. И что же?
– Через неделю он подарил мне гелиотроп и адонис весенний. И я их приняла.
– Ну и что?
– А вы разве не знаете, что это значит на языке цветов?
– Ммм… Приблизительно.
– Сейчас этот язык, к сожалению, забыт. Между тем на нём можно было выразить всё. Бересклет – твой образ запечатлён в моем сердце, лисохвост – тщетное стремление, божье дерево – желанье переписки, ландыш – тайная любовь, крокус – размышление, колокольчик – постоянство… И так далее – целая наука.
– А что означали те цветы, что ремонтёр преподнёс вам?
– Всепоглощающую любовь и просьбу о сближении. Намёк на серьёзные намерения. А что, сейчас разве барышням не дарят цветов?
– Дарят, – мрачно сказала тётя Лариса. – Корзинами. Розы. По сто рублей за корзину.
– Серьёзность намерений это означает и сейчас. – Василий Илларионович совсем развеселился. – А признайтесь, Леонид Львович, пока вы больше года ждали, у вас с Ольгой Петровной что-нибудь было? Я вижу, было.
– Было, – несколько смущённо говорил дед. – Я сколько хотел мог целовать ей ручку, и не только при матушке. Ну, конечно, приобнимешь слегка, как бы случайно, где-нибудь на лестнице… Времена были уже не такие строгие.
– Он был легкомыслен до неприличия, – вступала бабка. – Приезжал на обеды на велосипеде!
– С разновысокими колёсами? – встрепёнывался Антон.
– Нет, к этому времени, – уточнял дед, – колёса были уже одинакие. У меня был прекрасный английский велосипед.
Особенно возбуждала дядю частая гостья, соседка-учительница, грудастая кормящая мать. Он любил при ней спрашивать, правда ли, что женское молоко содержит десять элементов таблицы Менделеева – вы, Настасья Леонидовна, – поклон маме, – должны как химик-органик это знать. Или с серьёзным видом интересовался, не расстраивается ли у нашего милого младенца иногда животик?
– И очень часто, – озабоченно отвечала мамаша, которая хоть и была настороже, всякий раз покупалась.
– Антон, – строгим голосом говорил Василий Илларионович, и Антону уже было ясно, что будет востребована его способность дословно запоминать самые разнообразные прозаические тексты (стихи он запоминал несколько хуже). – Антон, не мог бы ты напомнить нам, что писал по этому поводу лет семьдесят тому назад врач Троицкий в своём известном курсе лекций о болезнях детского возраста?
– «У кормящих грудью матерей и кормилиц, – быстро начинал Антон, – умеренные половые отправления не оказывают вредного влияния, чрезмерные же могут производить пока неизвестные нам изменения в составе молока, благодаря которым последнее начинает вызывать у детей временные расстройства кишечника».
Мужчины хохотали, кормящая учительница становилась пунцовой:
– Пощадили бы ребёнка, Василий Илларионович. Это непедагогично.
– Он не понимает, – говорил дядя, и в данном случае это была правда, потому что Антон действительно очень смутно представлял, что такое половые отправления. Чувствуя, что надо разрядить обстановку, он проявлял инициативу, возвращая разговор к прежней теме.
– Дед, а за что ты влюбился в бабу?
– Она очень изящно разливала чай, – дед ласково поглядел на потупившую взор жену.
– Ну конечно, – подхватывал Василий Илларионович, – локотки, шейка…
Бабка удивлённо вскидывала глаза.
– Оголённые руки и плечи – это могло быть исключительно на балу. За обедом – только закрытое платье с рукавами до запястья; возможны кружева – простые вологодские, выпущенные на четверть ладони.
Остановиться главный геолог уже не мог. Тамару посылали ещё за шампанским. Пока она ходила, Василий Илларионович в нетерпении мерил шагами комнату, подходя к окну, к книжному шкафу.
– Леонид Львович, ну что у вас за книги? «Сорные травы на полях и их истребление». Санкт-Петербург, 1899 год. Ну кто сейчас будет истреблять на полях сорные травы? Наши колхознички? «Учебная книга свинарки». Какая нынешняя свинарка… Впрочем, тут ещё одно пособие на эту тему: «Учебная книга свинаря». Это уже любопытно! Значит, свинарь должен откармливать свинок как-то иначе? Очень интересный поворот темы! Полистаем. Так… Подсвинки… Запаривание отрубей… Да нет, что-то одно и то же и у свинаря, и у свинарки… А это что? Заставлено, но часть заглавия прочесть можно: «Конституция…» Неужто читаете про самую демократическую в мире? «…и экстерьер сельскохозяйственных животных». Даже по обложке видно: с конституцией и экстерьером у этих хряков и быков-производителей порядок полный. Ба, да тут вот что есть! «Женский половой аппарат…»
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 134
