дальше осмотрительнее, ждать, когда сызнова подвернется случай взлететь по новой руководящей стезе. Он заочно окончил политехнический институт, но на инженерную должность не рвался и почем зря впредь не пил, оставаясь завскладом.
На работу и домой ездил отныне на машине. Общественный транспорт с его сутолокой был как напоминание о чем-то неудобном, раздражающем, созданном исключительно для простаков, невезуче-наивных и неспособных добиться лучшего. «Ты веришь, — откровенничал он с Никитой, — я по-другому себя почувствовал. Я бы, наверное, давно загнулся, не купи «Жигули».
Никита молчаливо и мудро выслушивал наивные оправдания, хорошо понимая, что причиной раздражительности Олега-кардана являлся не общественный транспорт, а многолетние попойки. И все сильнее, все ощутимее опостылевало некое оголтелое стремление Мирошника поуютней устроиться, создать гнездо из чего-то такого, что принято называть престижным, редко встречаемым, из материала более прочного и надежного, чем сучья и хворост.
Следом за женитьбой и пропиской Мирошник через год получил двухкомнатную квартиру с лоджией. Теперь Никита заставал у него знакомых и родственников — бывший сослуживец удовлетворял тщеславие перед земляками. Длилось это лишь на первых порах, в последующем двери для приезжих закрылись.
В воскресенье однажды Никита и председатель завкома собрались за город. Увязался и Мирошник. Дорогой он проявлял к председателю учтивость и внешне безобидную простоватость. А к концу дня буквально влез в душу, расположил, и в скором времени в завкомовской папке появилось заявление Олега Мирошника на трехкомнатную внеочередную квартиру — с приложенной к заявлению справкой о болезни ребенка. Никита только дивился, как умело «обуздал» его друг ситуацию с загородной поездкой. Квартиру дали с соседствующей генеральской, и в связке ключей Олега-кардана прибавился ключ от коридорного дверного замка на площадку. Никите со своей женой довелось попасть в гости к ним. Казалось, недолго и пробыли, но дома он заметил жену непривычно взволнованной. Она рассказала Никите, как ей жаловалась и даже тихо всплакнула жена Мирошника — от бесконечных измен, деловых загулов и разного рода темных дел мужа. Никита и сам убедился после, оказавшись с Мирошником в доме отдыха. Друг его смотрелся карикатурно среди отдыхающих. В столовую являлся навеселе, в роли гуляки-ухаря. Но утром вставал едва ли не первым и сразу же рвался на массаж. Медсестра вминала и мяла его тело, стараясь, чтобы пациент меньше потел и не шибало бы резко никотином и водочно-пивным духом. Был еще массаж душевой, где Мирошника хлестали по животу и по заплывшим лопаткам тугой водяной струей — сбивали вес. И собранная, ухоженная медсестра норовила натянуть при виде Мирошника хирургические перчатки. Бывший сослуживец покряхтывал, пускался в шуточки и безусловно догадывался, что о нем думают. И, вопреки мнению о себе, пытался продлить процедуру. Женщина разгадывала намерение и резким движением выключала воду. Никите становилось совестно за товарища. В комнате Олег-кардан, по обыкновению, находился в трусах и майке, открывал в таком виде дверь и ложился курить в присутствии гостя, считая это обычным делом.
Но сейчас обо всем этом Никита старался не вспоминать. Ему хотелось поискать журавлиные болота. Беженцами везли старух и детей туда, почитай, полдня на военных машинах. На весенней дороге машины буксовали, тошнило от качки, и бабка Поля сухоньким кулачком била в стенку кабины, требуя остановки.
Сколько раз затем рассматривал Никита сохранившуюся фотографию с бабкой. В белом платке и байковом сером платье, с усталыми, на подол опущенными руками, улыбчиво смотрела она в фотообъектив с краешка вынесенного для нее к бревенчатой стене стула. А рядом стоял стройный, с напряженно сомкнутыми губами, простоволосый мальчуган — ее любимец Никита. За штакетником виднелась единственная в огороде старая яблоня, и тень от нее ложилась на палисадник. Угощать ребятню белым наливом хозяин разрешал одному Никите. Свое яблоко бабка норовила уступить любимцу, говоря, что «источились зубы». Поди, давно уже нет и самой бабки, и яблони…
Перед обратной дорогой Олег-кардан загружая суетливо багажник. На вымытой дождями дороге у заброшенной кузницы он подобрал рукоять кавалерийской шашки, а к двум каскам добавил третью, найденную во дворе, под поветью узрел маленький домашний топорик, о котором давно мечтал для дорожных дел, отнес также в машину, не спрашивая позволения. С темнотой укладка закончилась.
Чуть свет были в пути. На обочинах то и дело белели пирамидки могил с накинутыми в День Победы венками. Пирамидки тянулись без конца вдоль дороги. Но стоило свернуть к проселкам — и они исчезали, собираясь уже под окнами сельсоветов и старыми липами, где жили люди.
Показался город. С моста над железной дорогой разом сверкнули купола собора, удивленно застывшие в глубоком голубом небе.
Глеб Остроумов у киоска купил газеты, но читать решил после осмотра собора. В честь петрова дня в соборе шла служба. Под древними стенами оставили на ключ запертую машину.
Олег-кардан шел молча последним, будто полз с одной ступеньки лестницы на другую. Его подождали.
— Прошу в церкви не застревать, чтобы не ехать потемну, — предупредил он.
— За такое беспокойство, Олег, я не забуду тебя в своем завещании, — ответил Глеб.
Внутри собора плыла музыка, похоже, включали запись. Неспешная цепочка огибала пожилого священника, осенявшего ее легкой рукой. Олег-кардан расхаживал бесцеремонно по храму, в то время как Глеб и Никита предпочли остаться у входа. На многих лицах угадывались горестные отметины военного пережитого. Почти не виделось стариков, в большинстве — старухи. Попадались на глаза и взрослые девушки, почему-то целовавшие восковую руку священника с покорным непонятным благодарением. С любопытством разглядывала убранство храма стайка девчонок, чьи судьбы, по сути, еще и не начинались.
Олег-кардан, осмотрев собор, подошел к ним:
— Вот бы высечь, чтоб не ходили!
Девчонки испуганно поспешили к выходу.
На громковатый, настырный голос обернулись старухи, осуждающе зашептались. Рыбацкая тройка, двое из которой были в застиранных зеленоватых штормовках, смущенно поторопилась уйти. В штормовках входить, конечно, не следовало. Понял это Никита с запозданием.
А догадавшись, захотел разглядеть осудивших старух как следует…
— Канитель только разводят, — ворчал, не утихая, Олег-кардан. — Учились бы лучше. Да своими домашними делами занимались, чем здесь болтаться.
— Собор не место для полемики, — прервал его Глеб. — В нем чтут историю. Школьником я тоже бывал в московских церквах и храмах. Любил историю, а не религию в ней, как ты полагаешь.
Никита в их спор не вмешивался. Перепалка затягивалась. Выросший на старом Арбате, Глеб пустился рассуждать, как бегал он в детстве по соборам и изучал их.
Никиту потянуло назад, к старухам, И в тот момент, когда он вглядывался в их лица, когда сомневался в собственных предположениях, понимая, что в старости много схожего, хотя что-то и упрямо внушало ему, что надо
