бы перепроверить, убедиться, в соборе в тот момент кончилась служба и начали расходиться. Он успел от дверей заметить, как под руку подвели к священнику одну из старух, и кругом заперешептывались. Священник выслушивал и согласно кивал. А высохшая старушка, близоруко щурясь, неторопливо делилась с ним то ли горечью, то ли иным каким наболевшим соображением… Согнуло, сгорбило человека время, и посох, на который она опиралась, оказывался над головой ее. Высказавшись, она направилась к выходу, и Никита, как только бабка приблизилась, затревожился сильнее и, опасаясь, что упадет она, поддержал под руку. Из-под темной косынки ворохнулась седая белая голова, благодарно глянули прежде зоркие с остатками синевы глаза. От взгляда он едва не споткнулся, и если бы это случилось, они упали бы с бабкой на самом пороге храма. Ненадолго затенили они просвет — робкая фигура старушки и крепкого в рыбацкой штормовке молодого мужчины.
Перед ним была бабка Поля, сомнений больше не оставалось. Мысленно он тут же прикинул, что ей перевалило за сто — такого не мог он представить и никому не поверил бы, если бы рассказали. Ему хотелось мгновенного подтверждения.
— Никита я, Пасечников! Журавля, помните, хоронил? — он наклонился и почти крикнул, пока бабка медленно ставила ногу с порожка на землю.
— Как не помнить, — словно бы о само собой разумеющемся откликнулась она. — Как журавлят-то своих не помнить. Лыково звалась деревня, уж прошло, прошло-то сколько, а не забылось место-то, не забылось… Ну, а ты, Никитка, помнишь ее?
— Конечно, помню!
Она качала головой, дивясь и своей и его памяти:
— Не привелось больше съездить туда, не с кем… Да и стара стала. Сыновей, ты их не знал, поубивало в войну, дочки перемерли, а я живу. Все живу. — И старушка виновато улыбнулась, как бы прося прощения: — Живу в дочериной комнате. Жена-то у тебя есть?
— Есть.
— В Лыкове-то небось перемерли многие. Там уж нас и вспомнить-то некому. Яблоньки, наверное, нет. А взглянуть и неплохо бы. На этом свете на что ни посмотришь — себя увидишь. Это почему живу-то? Это не за себя, за сыновей, за пятерых полегших, не добравших свое, отживаю теперь за каждого из них, гляжу их глазами, думаю за них да и не расстанусь никак с этим светом-то. А так давно бы пора…
Они стояли рядом, рыбаки-дружки и старуха с клюкой. Стояли у стен собора. И Олег-кардан, по-мальчишески пряча за спину в кулаке зажатую сигарету, спросил:
— Зачем вам сюда ходить? В ваши-то годы.
— А я не о боге пекусь. Я затем, милай, пришла, что тревога нонче большая. Все про войну да про войну. Вот и наведалась к батюшке, сказала, что в небе-то у нас непорядок. Ты, говорю, передай, дескать, начальству-то главному по церквам, пусть-ка обяжет проповеди читать в защиту небушка-то, дело-то божье. Как послушаю телевизор, так и жуть берет, что с небом-то делают американцы-ии… Его-то родные, — показала она костлявой рукой на Никиту, — в партизанах были, а меня при детях в эвакуацию послали. Я у них, журавлят, за командира считалась, думала, что больше-то не станут воевать. Средненький мой, Петруша, вовсе недалече полег, в деревне Еремино, что в стороне к болотам. Вот ежели поедете, гляньте на могилку в Еремино. Сказывают, Петенька на ней обозначен. Сделай старухе милость, Никитка, узнай, может, смылась дождем фамилия-то наша, а?
— Узнаю, бабушка Поля. Узнаю, — заверил Никита, толком не представляя, как сделает это.
Его ученый сосед, Глеб Остроумов, пришел на выручку.
— Взяли бы и поехали с нами? — предложил он, слушая сосредоточенно старушку.
Никита обрадованно начал убеждать бабку. Олег-кардан легонько прокашлялся, затянулся, пуская дым в сторону.
— Силушки не те. Туда отвезете, а обратно возьму и помру, вот намаетесь? — поразмыслив, сказала она. И, прервав о себе разговор, неожиданно спросила Олега-кардана: — А ты что ж такой шельмовитый?
— Какой уж есть… — смутился он от необычного вопроса, оставаясь вместе с тем в своей привычной наигранности.
— А ты будь сердешнее. Взгляд-то у тебя, милок, завидущий, ненадобно шустрый.
— Это у него от дороги, — вмешался Глеб. — Устает машину вести.
Старушка кивнула, заметив, что пора ей домой. Жила она, выяснилось, неподалеку, в комнате первого этажа. Глеб с Никитой вызвались проводить. Прощаясь, пообещали на обратном пути заехать.
— Ты деревню эту, Еремино, знаешь?
— Если бы. Но найти-то можно… — ответил Никита.
— Непременно надо.
Олег-кардан протирал стекла «Жигулей», Осматривать в городе было еще немало. И памятники войны с французами, и стену-вал зодчего Федора Коня, и мелководный Днепр, и памятник Кутузову, но главное теперь оказывалось впереди, о чем редко кто знал, но которое виделось сейчас важнее уже осмотренного.
— Сестра вроде однажды там клюкву на зиму собирала с бабами, но мне и в голову не пришло узнать, как они добирались, — заметил Никита, как бы оправдываясь.
— Чудило ты, — словно бы между прочим упрекнул Глеб. — Я бы там уже десятки раз побывал.
— То-то и оно, что чудак. Журавли-то припомнились мне когда? Много позже, что ни делаю, куда ни подамся — ворошат, будоражат. Звучат валторной. А в последние дни так и вообще не дают покоя. Ну с чего бы, скажите?
— А по мне, все это мистика либо лирика, — ухмыльнулся Олег. — Блажь!
— Да ты прямо провидец! Послушай лучше, что в сегодняшнем номере пишут. — И Глеб Остроумов ткнул пальцем в верхний край последней газетной страницы: — «Удивительно, что птицы каким-то образом угадывают благоприятные для прилета условия, находясь за тысячи километров от облюбованного места». Вот сколько еще неразгаданного на земных наших просторах.
Он вчетверо сложил газету и, горячась, распалясь, заговорил о любимой им теме, которой еще не касался, а словно бы нарочно берег для особой дорожной минуты.
— Мне, мужики, и самому недавно стало не по себе, когда читал статистику ООН. Оказывается, в наше время на земле солдат куда больше, чем учителей. А это о чем-то да говорит. Вычитал я из той же статистики и другое: если перевести все ядерные бомбы в тол, ну, которым снаряды в минувшую войну начиняли, и погрузить в вагоны, то возникнет, братцы мои, состав в сорок раз длиннее расстояния от нас до Луны! Представляете — в сорок раз!.. И это не все. Там же сообщалось, что если бы случился ядерный пожар, то разгорелся бы он по планете быстрее непогашенного в сухом лесу окурка. Какой, мужики, сюрприз, а? Не потому ли и тянет тебя к болотам и журавлям, ты мудрости как бы возле них ищешь, спокойствие обрести хочешь. Ты, Никита, внутренне опасаешься, что так и не попадешь к ним. И, в
