две квартиры, одна лучше другой. Трехкомнатной добился по врачебной справке, якобы из-за близости дома к телевизионной башне.
— Так взял бы и поменял?!
— Предпочел получить новую. И где ты думаешь?
Глеб недоуменно пожал плечами.
— В продуваемом ветрами зеленом квартале.
— Но ты ему больше не понадобишься, верь мне. Ты им использован до конца. Использован, крадучись, по-тигриному. А бабка, землячка твоя, похоже, разбирается в людях лучше, чем ты. Что-то она почувствовала неладное в нашей компании…
— Конечно! Она бы и поехала на могилу сына, не промолчи он!
— А теперь ты, Никита, послушай. Он узнал меня. Узнал сразу. И нервничал, боялся: вспомню.
И услышал Никита недолгий рассказ.
В пути Глеб словно бы разнимал створки морской ракушки. Разнимал с натугой, усилием. И створки в конце концов подались, напряжение спало и с четкой ясностью вспомнилась недавняя летняя ночь.
Глеб Остроумов подмосковной электричкой приехал на Киевский вокзал. Метро практически закрывалось, такси не было. Выручил шабашник, согласясь везти на старый Арбат за тройную плату. У дома Глеб протянул водителю деньги и ожидал сдачи. Мелких не было, и шабашник поехал разменивать. Глеб ждал. Шабашник не возвращался: ни через десять, ни через двадцать, ни через тридцать минут. Глеб не только не выгадал, но и немало потерял времени, чем если бы пошагал от вокзала к дому матери. Вот откуда запомнил он запахи курева, одежд, машины и волосатую руку, взявшую неторопливо плату…
Добраться в Лыково они теперь не могли. В понедельник назавтра их ждали на работе и дома. Ехали рыбачить дорогой одной, а возвращались — разными.
— Напрасно я открыл ему озеро… — сожалел Никита. — Он и в самом-то деле однажды приедет и глушанет назло. Он все раздобудет, если захочет.
— Насчет глушения утверждать не берусь. А вот до последнего карася — выберет. Возможность только была бы.
Глубоким вечером на попутках попали они на городской вокзал — без вещей, без еды, с дорожной небольшой суммой в карманах. Вокзал в конце недели был полон народу. Стояли в очереди у касс и уселись затем в привокзальном сквере в ожидании московского скорого.
— Как думаешь, кем бы он в войну был? — спросил Глеб Никиту.
— Кем… Да уж вещевым мешком не ограничился бы.
— Верно говоришь. Он и медальку бы приколол, показать, что участвовал, — добавил Глеб.
И в своих откровениях с запоздалым раскаянием вспомнили оба незнакомую женщину с коровой и хворостиной, в своих краях, на родной дороге оцепеневшую от водительских матюков из бешено пронесшейся мимо машины. Вспомнили и засожалели, что видели ее мельком, раз всего. И не остановили машину, не извинились.
Да и то сказать: время нынче принадлежало скорости.
ПРЕОДОЛЕНЬЕ
В юности перед уходом в армию работал Васька Лазарев старшим железнодорожным кондуктором. Работал недолго, но навсегда запомнил свои ночные, вечерние, зимние и летние поезда. До сих пор не забыл сигналы, которые подавались, когда прицепляли и отцепляли вагоны. Днем он помахивал над головой развернутым желтым флажком, а ночью фонарем с желтым или белым огнем, и это означало — двигать локомотив вперед. У ног — подавать назад. Вверх и вниз — сдать тише. Круговые движения — остановиться…
В восемнадцать лет мало кто попадал на такую работу. На товарняки еще могли взять, а на пассажирские и говорить нечего: требовался опыт. По мнению же Васьки, работа на пассажирских была куда проще: не сцеплять, не отцеплять — сиди и скучай в закрытом тамбуре. Хотя возить людей считалось конечно же делом более ответственным.
Знать и делать на товарных поездах следовало куда больше, чем на пассажирских. В обязанности кондукторов входило правильное размещение и крепление автомобилей, тракторов, леса, контейнеров, шпал, колес и разного другого груза, о котором пассажирские бригады имели лишь смутное представление. Кондукторы же товарного обязаны были это знать.
Да если бы только знать! Самим же приходилось на промежуточных станциях и формировать состав — отцеплять, прицеплять. Разное делали они на грузовых поездах. И главное было — не допустить, чтобы поезд по их вине выбился из графика.
Не сразу ставили и на товарняки. Побудь в учениках, сдай техминимум, а там посмотрят, подумают да прикинут — кто учил. От авторитета учителя немало зависело.
Был учитель и у Васьки Лазарева — главный кондуктор Сенька-сибиряк, ездивший на тормозной площадке первого вагона. Расцеплял и сцеплял вагоны Сенька играючи. На ходу соединял и разъединял, отключал и подключал воздушные рукава и делал все, как казалось Ваське, очень легко. Он попробовал было подражать ему, но безуспешно. Однажды он забыл перекрыть тормозной шланг — поторопился за Сенькой — и едва избежал беды. Тугая струя воздуха стремительно выпрямила конец шланга, который он пытался разъединить, и с такой силой ударила в лицо, что Васька долго в себя приходил.
И как же завидовал он своему учителю! Ведь Сеньку-сибиряка знали все машинисты, помощники, диспетчеры, дежурные по станциям, к которым он направлялся сразу же, как только поезд вынужденно останавливали. Сенька объяснялся с ними и, негодуя, дозванивался до узловой.
И, как ни странно, несколько станций потом шли насквозную. Везде были у Сеньки друзья. И никто из железнодорожников не обижался на разбитного шумного сибиряка, зная, что шумит и печется тот о деле. Родом Сенька был из Красноярска, работал, однако, в местах столь далеких от своего города, что его иначе как «сибиряком» и не называли. От длительных поездок в открытом тамбуре лицо Сеньки казалось выдубленным морозами, со следами жары и холода.
Поездив учеником, Васька сдал вскоре минимум и начал работать старшим кондуктором. Видно, чем-то приглянулся он Сеньке, и тот после практики «вытребовал» Ваську к себе в напарники.
Работали они дружно. Сенька держался с новичком на равных. Случалось, в своей горячности он иной раз и пошумит на Ваську, потом же, видя, что дело вершится, утихнет, не тая зла и недоброй памяти. В рейс они брали с собой пузатые сумки, клали в них еду и делились ею в долгой дороге.
Довелось Ваське сопровождать однажды воинский состав. Его рабочее место было в последнем вагоне на сквозной тормозной площадке со стоп-краном. Никакой аварии в пути следования не произошло, и поезд прибыл точно по назначению. А вот с самим Васькой авария, можно сказать, случилась… После того рейса он не вернулся к прежней работе.
Моложе Васьки кондукторов не было. Он гордился тем, что ему так рано доверили сложное дело, но и робел от сознания, что не все еще знал и умел. Поездки выпадали в большинстве ночные. Длились сутки и более, с отдыхом на какой-нибудь крупной станции.
Несмотря ни на что,
