признавался самому себе Хасанша, и от такой мысли ему было не по себе. Он старался убеждать себя, что Сарьян, мол, со своей инициативностью попросту лезет на глаза начальству, завоевывает авторитет. Может, Сарьян от фронта спасается? Нет, целая стопка заявлений об отправке на фронт лежит у директора, Хасанша своими глазами видел недавно. И как же удается этому выскочке Сарьяну всегда вылезти на передний план? Вот и сейчас, наперекор мнению начальства, которое-то знает лучше него о том, что невозможно перевыполнить плановое задание, он, Сарьян, решительно заявил, что резерв есть, этот резерв в улучшении работы ночных смен. Долго спорили, сомневались, а подсчеты плановиков показали, что Сарьян прав… Как всегда, прав. «Да, прыток односельчанин… Не будь войны, небось уже начальником цеха сделался бы…» — раздраженно думал Хасанша.
5
На рассвете неистовый ветер жадно рвал серые клочья низких осенних облаков и уносил куда-то за город, за излучину Агидели. Всю ночь шел дождь, и теперь на карнизах домов весело переливались в лучах нежаркого осеннего солнца дождевые капли. Над водонапорной башней, в стороне, где находилось кладбище, кружили стаи галок и ворон.
Хасанша, возвращавшийся с ночной смены, даже остановился. Он молча глядел красными от бессонницы глазами на птичью вакханалию.
— Каркали б на голову врагам! — ни с того ни с сего взъярился он и, мрачно сплюнув под ноги, побрел к дому, провожаемый птичьим гвалтом.
Ночная смена вымотала основательно. Мучительно тянуло ко сну, голова была тяжелой, как чугунный казан, отекали руки и ноги. И еще этот неприятный разговор с Сарьяном. Мстительные планы, один заманчивей другого, рождались в воспаленном сознании.
Особенно раздражало Яныбаева то обстоятельство, что после этого разговора Сарьян продолжал держаться с ним как обычно. Мало того, пытался даже помочь советами. И вообще, что за этим кроется, интересно бы знать? Какой подвох готовит мастер? Не привыкший доверять кому бы то ни было, Хасанша видел злой умысел и в добрых намерениях других. Ну, нет, на дружескую ногу с Мирхалитовым он вставать не намерен. Посмотрим еще, чья возьмет.
Хасанша шел медленно, устало передвигая ноги. Опавшие желтые листья прилипли к черному мокрому тротуару. Внезапно заговорил репродуктор, заставил его вздрогнуть:
— От Советского информбюро…
Хасанша, забыв о недавних своих переживаниях, жадно вслушивался в размеренную речь Левитана. И судорожно вздохнул, мысленно представив, что теперь творится там, на немыслимых просторах от Северного Ледовитого до теплого Черного моря. В прошлую зиму немцы получили сокрушительный удар по зубам под Москвой. Казалось, что вот и началось, теперь погоним… Но скоро наступление выдохлось. А летом немцы устремились на Кавказ и к Волге, к Сталинграду. Сталинград… Это слово все чаще произносит диктор. Оно замелькало на газетных страницах. Сейчас бои идут в самом городе. Диктор сообщает, что тракторостроители, оставив инструмент, взяли в руки оружие, дерутся вместе с кадровыми частями, в полуразрушенных цехах продолжают ремонтироваться танки… Где же предел человеческим силам? И вдруг Хасанша почувствовал, как жаром полыхнуло где-то внутри, как опалило лицо. Бронь, тщательно завернутая в целлофан и аккуратно застегнутая пуговицей кармана, обожгла грудь. Кроме него, Хасанши, все в свое время подавали заявления с просьбой отправить в действующую армию. Лишь он один словчил, сумев переметнуться в отдел снабжения и так же ловко вернуться в цех.
Хасанша быстро зашагал по улице, с силой опустив сжатые кулаки в карманы пиджака. Сумбурные, лихорадочные мысли одолевали его, он никак не мог остановиться на какой-либо одной — все смешалось в голове. На миг ему показалось, что он идет по улице голый и прохожие, возмущаясь и хихикая, отворачиваются от него. А тут еще вспомнились гневные строчки из письма Минсылу: «Ты исковеркал молодость Сайды, отказался от сына. Запомни — отольются когда-нибудь тебе их слезы…»
Хасанша в испуге провел рукой по лицу, словно отгоняя какое-то наваждение.
Он шел, торопливо переставляя ноги. Его покачивало от усталости и злости. Несколько раз он натыкался на встречных прохожих.
— Во надрался парень! — бросили ему вслед.
В сквере всполошно орали вороны и галки. Их неприятное карканье отдавалось у него в сердце.
Хасанша сел на влажную скамью, вынул из кармана мятую пачку «Беломорканала» и жадно закурил. Но успокоение не приходило. Какая-то горечь подступила к горлу.
Чем заполнить внезапную пустоту, чем заполнить душу? Куда податься? В базарную чайную, где собираются забулдыги и спекулянты? Взять водки и напиться в одиночестве? Нет, нужен сейчас ему человек знакомый, близкий, перед кем можно было бы излить душу и, чего греха таить, попросту поплакаться… И ноги сами понесли Хасаншу на знакомую улицу, к дому, где живет Афлетун-агай.
Мокрые пожелтевшие листья скользили по асфальту… Хасанша решительно пересек улицу и постучал в окно большого бревенчатого дома.
— А-а, это ты, пропащая душа? Что давно глаз не кажешь? Проходи, проходи, дядя твой еще со службы не пришел.
Такими словами встретила его жена Афлетуна-агай, расплывшаяся женщина с широким, когда-то миловидным лицом.
Ожидать дядю он не стал, поплелся домой. Посидел на крылечке, рассеянно наблюдая за тем, как бравый петух наводит порядок в своем гареме, зашел в комнату. Дома никого не было. Отец на работе, мать на базаре. Хасанша неохотно поел холодного вареного мяса, выпил пиалу холодного чая, на минуту включил радио и завалился в постель. Но стоило ему укрыться одеялом, как сон тут же, как по мановению волшебной палочки, отлетел напрочь. Не спится — хоть убей!
«Послушай, парень, что-то надо делать. Но что? Совершить бы что-нибудь эдакое, сногсшибательное. Из горящего дома, например, кого-то вытащить. Или рацпредложение с небывалой экономией подать. Или…» Он невесело усмехнулся и повернулся на другой бок. Нет, не получится из него ни передовика, ни новатора. Постепенно высокий душевный порыв сменился ленивыми поисками вариантов для поднятия авторитета…
Хасанша сел на кровати, свесил босые ноги, закурил и не заметил сам, как придвинул чернильницу, разгладил ладонью тетрадный лист.
«Здравствуй, Минсылу! Хочу тебе сообщить, что плохо я живу в этом мире! Разошлись мы с Сайдой, так и не смогли понять друг друга. После того как она уехала назад в Кайынлыкул, Сарьян разделал меня на комсомольском собрании, как бог черепаху. Ладно, стерпел, не обиделся. Но ведь и у самого Сарьяна жизнь не сложилась. Прожили они с женой около месяца — и разошлись. Ему это можно. Зачем же меня осуждать так громогласно? А когда я сказал ему про это прямо в глаза, он рассвирепел. С тех пор злится, не здоровается при встрече, на работе палки в колеса вставляет. Скажи Сайде, что я люблю ее и пусть
