ждут в госпитале. И ушла. Она просто была рада за свою настрадавшуюся мать. Хоть под конец жизни у нее могут появиться счастливые годы. И еще одна мысль окончательно утвердилась в ней. Минсылу уже дважды приглашал к себе главный врач и предлагал выехать в город Витебск, куда перебазируется часть медперсонала, чтобы там открыть новый госпиталь. Минсылу все не решалась, не давала положительного ответа. Она не решалась и заикнуться об этом своей матери. Она не могла ее оставить одну в Ташкенте, в этом большом городе, где нет у них родных. А теперь, кажется, можно и дать согласие. Минсылу понимала, что ее присутствие в небольшой квартире будет только лишним.
Три дня гостил у них Хайри-агай. Три дня пролетели для матери как одно мгновение. Три дня тянулись долго для Минсылу, которая радовалась за мать и тосковала в своем безутешном горе.
На четвертый день Хайри-агай засобирался в путь. Минсылу решительно сказала матери:
— Ну, куда же он поедет? Пусть у нас остается, мама.
У матери по-молодому вспыхнули щеки. Она только спросила:
— А ты, дочка, как будешь?
— Так я же ведь уезжаю, мама. Помнишь, говорила, что часть медперсонала переводят в Белоруссию, в город Витебск. Я ж дала согласие…
Глава четырнадцатая
1
Нет, раненый, увиденный Минсылу в Брянске, не был ее Сарьяном. Но именно этим путем провезли еще в мае неокрепшего слабого Сарьяна. Никто из медперсонала не знал его настоящего имени. В историю болезни со слов Зденки он был занесен как «Ян, русский солдат».
Его привезли в рязанский эвакогоспиталь, поместили в двухместную палату. Раненые переглянулись: плохо дело у парня, сюда помещают безнадежных. И они не ошибались.
У врачебного консилиума, собравшегося у койки безмолвного раненого, вывезенного из чехословацкой деревни, был более или менее единодушный вывод: вряд ли выживет, безнадежен. А русский солдат Ян между тем, назло всем заключениям, упорно карабкался из смертной ямы. И вскоре врачи в полной мере сумели оценить незаурядную волю к жизни у полуживого солдата, и теперь все силы, имеющиеся в их распоряжении, были брошены на его спасение.
Он медленно возвращался к жизни. После взрыва гранаты в доме доктора Йозефа Сарьян снова впал в шок, и в тяжелом состоянии его передали в санбат, а оттуда врачи срочно эвакуировали в тыл. Он не помнил ничего. У него не было сил и удивляться новой обстановке, новым людям. Он свыкся с тем, что не чувствует ни рук, ни ног. Лишь порой по ним пробегала, словно ток, острая жгучая боль. Еще в доме чешского доктора он уже стал было различать звуки, понимать человеческую речь. Но взрыв гранаты снова отбросил его в прежнее безмолвие. Уши опять как будто заткнули ватой, и ему нестерпимо хотелось вырвать ее. В разгоряченном мозгу стремительно пробегали пестрые картины прошлых событий, смешивались, как в трубке калейдоскопа, и терялись.
Его одолевали сильные мучительные боли. От них не было спасения. Во время кратких минут, когда боли отпускали его, он жестоко ругал сам себя: «Распустился, маменькин сын! Ну, чего ты ноешь? Крепиться надо. Все будет хорошо! Терпи, фронтовик! Думай о том, чтоб скорее на ноги встать и разыскать Минсылу».
Молодость брала свое. И заботливый уход врачей, и неистовое желание выжить, ощутить ослабевшими ногами твердую землю — все это делало свое дело. Он почувствовал вскоре явственный прилив сил. Веселее стал блеск его глаз, а однажды слабо зашевелились пальцы на парализованных руках. Он не поверил. Попробовал еще раз, и они снова подчинялись ему. Двигались! Пальцы двигались. Пусть слабо, еле-еле. Но шевелились. И это событие придало ему уверенности. Он выживет! Он вернется в строй! А ранним утром, услышав заводской гудок, Сарьян долго лежал улыбаясь. Ему казалось, что это его родной завод зовет к себе…
Его улыбка словно переселилась на лица медперсонала, который тоже воспрял духом. Настал день, когда его стали переворачивать на левый и на правый бока, класть животом и грудью на подушки.
Безмерно радовало его и то, что прошедшие события уже не теснились перед ним беспорядочно и разорванно, а как бы выстраивались одно за другим в логической последовательности. По мере того как восстанавливалась память, начали возникать и тревожные вопросы: «Как там мать? Как Минсылу?» Сейчас он думал о Минсылу с особенной горечью и тоской. Вдруг ему суждено остаться полностью… ну, не полностью, а все же парализованным? Имеет ли он право калечить ее жизнь?
А вокруг кипела жизнь. Сарьян с горечью сознавал, что эти месяцы, проведенные на койке, попросту вычеркнуты.
2
А в далеком Ташкенте Ковалев, который обрел способность говорить, сотый, наверное, раз рассказывал Минсылу о последнем бое у моста. Понимая, насколько дорога девушке каждая мелочь, касавшаяся друга, вспоминал все новые и новые подробности. Он был откровенен до конца и прямо сказал ей, что спастись при таком взрыве и тем более когда поджигаешь шнур у самой мины, нельзя. Чудес на свете не бывает.
Минсылу, к огорчению Максима, уехала. Перед отъездом она зашла попрощаться.
— Ты увидишь мою родную Белоруссию, — сказал грустно Максим, — мою родину. Я б туда на крыльях полетел.
Минсылу уехала в Витебск. А в сентябре, когда ему пришла пора выписываться, медперсонал, привязавшийся к нему и знавший трагическую историю его любви, начал уговаривать Максима остаться здесь, в Ташкенте.
Максим, казалась, был не прочь последовать их совету. В самом деле, что ждет его там, в Белоруссии? Пепелище и горькие воспоминания? Но едва лишь наступил октябрь, как он заговорил о своей Назаровке, о тамошних лесах, о белом-белом снеге. И вскоре Ковалев поехал в родные края.
Однако поездка не принесла ему ожидаемой радости. Встреча с родной Назаровкой вновь вызвала нервное потрясение у Ковалева… Молча, обнажив голову и стиснув зубы, так что побелели следы ран, стоял он у страшного пепелища. А когда подошел к месту, где стоял сарай, в котором сожгли Катюшу, у Максима внезапно горлом хлынула кровь… Земляки сумели доставить его до ближайшего города — Витебска и снова уложили в госпиталь.
Придя в себя, он не удивился, что у его кровати стоит Минсылу.
— Ты не уедешь из Витебска? — спросил ее Максим. В глазах его было страдание. — Ну… побудь со мной… пока…
Он не договорил. Но все было ясно и без слов. Минсылу только удивленно смотрела на Максима. Она действительно тосковала по ставшему ей родным Ташкенту. Ей хотелось вернуться назад. И письма матери звали ее домой. Но об этом еще никто не знал.
