земляков теперь усложнялась, усиливалось ощущение их оторванности, забытости, а сама возможность поездок куда-то оказывалась намного сложнее прежних…
Сегодня в этом он убедился.
В студенчестве с отцом от станции не спеша ехали на телеге, успевали вдоволь наговориться. Спешить не хотели. Делились новостями. Рдел целую ночь закат, дотлевал за их спинами, тонули в обильной росе хлеба и луга, а впереди уже новой зарей занималось багрово небо — зарождался день, и между вечерней и утренней зорями струился, прочерчивая небо, Млечный Путь.
Краткое торжество ночи нарушалось одним лишь коростелиным скрипом, звучавшим здесь как и сотни, и тысячи лет назад. Алексей с отцом умолкали, и даже конь в такие минуты замедлял шаг, делаясь чутче, и с седоками разом вслушивался в луговое пение дергача.
— Кажется, едет наконец!.. — заметила, отвлекая от мыслей Лиза.
— Кто?
— Валерий, наверно… Неуж доберемся?
На холме впрямь показалась телега. Возница гнал лошадь, и, приближаясь, тарахтели громче колеса. Сомнений не оставалось: ехали за кем-то к станции. Зашевелились бабы. Каждую из них Алексей помнил. Им тоже хотелось к семьям и к прерванным из-за поездки в город делам.
«Не брат ли сидит за вожжами?» — мелькнуло и у него. Однако, приглядясь, они узнали соседа Терентия. Сколько бы ни встречались, Терентий выглядел всегда одинаково: красный нос, бронзоватое, задубелое лицо и белесая из-под кепки лысина. За помощь и бескорыстие деревня ценила мужика.
Отца и мать братья хоронили зимой с его помощью. Всю жизнь Терентий копал могилы, копал он и в тот раз. Алексей и Костя любили соседа и при случае угощали стопкой. Не то Терентий обиделся бы.
— Здорово, земляки! — приветствовал он братьев и Лизу. — С приездом!
— Здорово, Терентий!
— Как жив?
— Да так. Ни шатко ни валко.
— А дети?
— Младший, Генка, осенью из армии придет. Старший прапорщиком служит, дочки в школе учатся, слава богу, все здоровы.
Из немногих в деревне семья Терентия славилась многодетностью, а сам он — мастеровитостью да желанием помочь дому, где не было мужика. Слыл Терентий отменным косцом, плотником, столяром, охотником, рыбаком. Но слыл и пристрастием к рюмке.
И не знал Алексей, что пройдет год и ему напишут в Москву о кончине Терентия, той нелепой, глупой кончине, которую и вообразить-то нельзя, если бы захотел кто. А если бы знал больше, наверное, ездил бы к землякам чаще, чтобы предотвратить беду.
Бабы принялись грузиться, пригласили и Лизу, найдя ей место. Торопились к вечерней дойке. Терентий натянул вожжи, и затарахтела, покатилась телега.
Константин и Алексей шли налегке светло-желтой шоссейной дорогой, следом за удаляющейся телегой с бабами. Лиза махнула им на повороте, прежде чем скрылась лошадь. Братья радовались, что не понадобились нести вещи на станцию и беспокоить дежурного.
Много доводилось ходить им этой дорогой, и каждый раз после долгого отсутствия казалась она им будто наново пересыпанной. Дорога сменила железнодорожную ветку, проведенную еще в старое время, до революции.
Отец после гражданской войны ездил по ней на паровозе с отрядом красноармейцев. Отряд тот усмирял кулацкий мятеж. Кулаки вспороли уполномоченному живот и насыпали внутрь зерна — жуткую сотворили месть. И дорогая эта хлебу цена иной раз припоминалась Алексею при виде белых мучных батонов в мусорных ящиках возле городских домов.
Мать в молодости даже строила ветку — за кусочки сахара и крупу — в трудное голодное время. Леса хватило на несколько лет, и дорогу следом же разобрали, увезли шпалы и рельсы, насыпали гравий. И теперь братья как бы ступали по насыпи, когда-то сооруженной руками родителей. Где-то в этой дорожной насыпи были горсти земли, которой касались руки матери и отца, а может, и деда.
У поворота к деревне открылась гора, от нее дальше идти дорогой проселочной. В этом месте как раз и стояло когда-то подворье деда. Отсюда начинался их по материнской линии род. На бабкиной усадьбе, возле горы, еще и теперь сохранились кусты сирени, желтой акации и одичалой розы. Заросшими лежали здесь и камни от фундамента дома. Тут отец иногда подкашивал сено, ворошил, копнил сохнущую траву и, когда помогали ему, рассказывал о своей молодости. Нетрудно было предположить, что место для косьбы выбиралось им не случайно: именно здесь он встретил когда-то невесту и мог вспоминать за работой пролетевшие годы.
Любили Костя и Алексей гору, на самой вершине которой долго сохранялась лесная деревянная вышка. Гора зарастала, и вышку ставить теперь, вероятно, уже не имело смысла. Ширь, даль, зелень нечерноземного края, в котором-то только и развернуться человеку.
Скоро, скоро родное их Зубово, идут, торопятся к дому братья. И хочется шаг ускорить, и тянет замедлить, чтобы дать насытиться глазу и нарадоваться душе от полевой по холмам ржаной зыби и просини доцветающего у дороги льна.
Рожь и лен… Век от века росли они в их краях рядом и как-то особо настраивали на любовь к земле. Последний ручей перед домом перешагнули братья. На самом красивом месте стоял родительский дом, был вкус у отца, выбравшего в коллективизацию место с видом на озеро. За многие годы под окнами разрослась сирень, сам же домик, не единожды обновленный, радовал шиферной крышей и промытыми окнами.
Вот и у самой калитки братья, вернее, у того места, где когда-то стояла прочная изгородь с дощатой дверцей — ни того ни другого не сохранилось, — и они свободно и беспрепятственно прошли по скошенному огороду прямиком к крыльцу.
Таким же образом могли попасть во двор и корова, и лошадь, и даже дикие кабаны, рывшие иногда по осени огороды. Алексей подивился такой распахнутости. Костя прожил несколько дней и, вероятно, свыкся уже. Пес, оборвав цепь, побежал им навстречу. К их приходу привезенные на телеге вещи внесли в дом.
Ждали братьев все во дворе. Ждала усталая Лиза, и ровно бы нарочито суетилась, переставляла с поспешностью ведра на лавке Нина, разменявшая ни много ни мало шестой десяток: босая, с загорелым лицом, в залатанном, вылинявшем, простиранном ситцевом платье и с наспех зачесанными волосами. К ней возникала сразу же непонятная жалость; нечто горемычное, обреченное было и в облике, и в ее суете, которой она как бы пыталась скрыть собственную неприкаянность.
Здесь же вертелись племянники, Юраша и Дима; с ними она оставалась, пока ездили в город Костя с Лизой.
А на скамье с ведрами, у дощатых сеней, сидел с краю, заложив нога на ногу, средний брат Валерий. Никто не знал, что помешало ему приехать на станцию, мог случиться, конечно, и срочный ветеринарный вызов: у кого-то заболела корова, и понадобились шприц, порошки, мази… Покуривая, Валерий разглядывал усталых
