сказала: «Нога… Подвернула, наверно». И, поддерживаемая Сарьяном, села на скамью около сквера.
Вечер был тих и ясен. Они посидели на маленькой скамеечке под молодым кленом, ожидая, пока уляжется боль в ноге Люзи.
Вдруг Сарьян увидел спешившую куда-то Данию и рывком встал с места. Она шла легкой, почти летящей походкой, то и дело отбрасывая назад волосы. И такая победительная молодость была во всей ее тонкой, стремительной фигуре, в тонком лице, что он долго провожал ее глазами.
…Сарьян с удивлением отметил, что ноги несут его опять к заводу. «Въелось в кровь», — усмехнулся он, но домой уже не повернул; зашел поужинать в ашхану[24] и всю ночь провел со слесарями, ремонтировавшими станки, с бригадой монтажников, приступивших к сборке нового оборудования…
3
Наступал рассвет. Сарьян, заложив за спину руки и ссутулившись, шел по заводскому двору. Ветер трепал полы пиджака. Взгляд его был хмурым. Временами он останавливался, раздраженно поправлял кепку и тер ладонью висок.
Нервничал он не зря… У него было такое ощущение, что сжатая туго пружина к началу нового месяца внезапно теряла свою упругость; как будто рабочие, обессилев, садились отдохнуть.
Неподвижно застыл и паровоз, обычно сновавший между цехами, заполняя территорию сизым дымом. У топливного склада заснул экскаватор, опустив на землю ковш, наполненный угольными брикетами. Не видно ни машиниста, ни шоферов машин, занятых вывозом угля. Даже заводской гудок, как ему показалось, с запозданием гудел сегодня особенно уныло, с хрипотцой, будто давясь от натуги.
Непривычно молчаливыми были и цеха. Все это настолько казалось диким, невероятным, что Сарьян чувствовал почти физическую боль от этой тишины. «Дела… Довели завод до ручки. Вот тебе ягодки штурмовщины! Когда ж мы ее в гроб загоним?!»
Сарьяну вспомнился давний случай. Шла отправка хлеба на элеватор. Работали сноровисто, быстро, одна за другой нагружались подводы.
— Гнедого мерина побольше нагружайте, — подсказал председатель. — Выдюжит, здоровый.
Нагрузили. Мерин взял с места легко. Но впереди был подъем. Ребятишки, споря — вытянет или нет, — шумной ватагой провожали возчиков вплоть до окраины, где начинался подъем.
— Но-о, родимы-ый! — слышались ободряющие голоса возчиков.
А мерин, без видимого напряжения, разом перевалил взгорье. И с тех пор подводу нагружали все тяжелее и тяжелее — «вытянет!». И уже не только мальчишек, а и взрослых захватил какой-то темный, дурацкий азарт…
В один из рейсов заметили, как тяжело дышит конь, взбираясь на подъем. Слегка отпустили чересседельник, не помогло. Уже на полдороге стало ясно, что лошадь изнемогает. Спина покрылась терпким потом, на губах запузырилась пена. А когда мерин встал, в изнеможении опустив голову, встревоженные возчики бросились к телеге:
— Но-о-о! Подтяни-ка кто-нибудь подпругу!..
— Погоняй! Остановится, не сдвинешь!
Казалось, что мерин немного набрался сил. Потом вдруг встал, и крупная лихорадочная дрожь пробежала по телу. При новой попытке сдвинуть подводу лопнул левый тяж. Мерина внезапно повело за крутой откос дороги, но воз тянул его назад. И царапая землю копытами, он рухнул наземь…
Не то ли самое происходит сейчас с заводом? Начало месяца — работа идет без особых волнений. А потом, как по хорошо задуманному плану, начинается неразбериха. Сколько сверхурочных выплачено только лишь за полгода! А потерь от брака? Так нет, считается, что все в порядке, даже премии идут. Сарьян остро переживал это, чувствуя собственное бессилие. И, естественно, волновали его дела механического.
Он зашел и сразу же увидел Рахмаева, озабоченно глядевшего на металлический хлам, валявшийся неподалеку.
— Видал? — обратился он к Сарьяну. — План такой дали, что металлолом убрать некогда. — И добавил неожиданно: — Удивила меня выходка Хасанши…
— Бывают у него такие заскоки.
Начальник цеха, порывшись в карманах своего темно-синего пиджака, делавшего его чуть солиднее, полнее, достал старую трубку и закурил.
— Не-ет, парень, терпеть такое больше нельзя, как хочешь.
Сарьян припомнил события последних дней.
В механическом цехе и так не хватало токарей. И, как назло, вместе с Хасаншой на рыбалку уехали два токаря. На важнейшем участке создалось как никогда напряженное положение. Не получая нужного количества выточенных валов, без дела сидели и фрезеровщики, и сверловщики, и шлифовальщики. На длительный перекур ушла и бригада сборщиков.
Это был форменный, небывалый скандал на весь завод. Да что там говорить — позор! Стали искать выход из этого дурацкого положения. Иванченко и Сэскэбикэ сказали, что они готовы встать за станки. Были переведены сюда временно два токаря из инструментального. Но теперь не было человека на экскаватор топливного склада. Вместе с Хасаншой был на рыбалке и машинист Петрухин. Выручила Мархаба-апай: «В конце войны мне приходилось работать и на экскаваторе. Авось, справлюсь». Во второй смене ее сменил один рабочий из транспортного. Экскаватор жадно грыз угольную гору. То и дело подъезжали к термическому цеху груженые самосвалы…
Сарьян внимательно взглянул в припухшие, покрасневшие глаза Рахмаева. Кольнула жалость: не спал. Трудно ему все-таки. Возраст не тот…
— Какого ж черта он держит там, на рыбалке, ребят? Ведь знает, что на смену. Вот подлец… Или, может, машина поломалась?
— А может, напились…
Сарьян решительными шагами направился в заводоуправление. Нет, видать, правду говорят — как волка ни корми, а он… Вот так и Хасанша. Сколько же можно возиться с человеком. Ведь не мальчик же!..
В последнее время у него все больше крепла мысль о том, что нарушение трудовой дисциплины — прямое следствие неритмичной, лихорадочной работы. И всю опасность привычки к штурмовщине он понимал отлично. И вряд ли яснее понимал это кто-нибудь, кроме главного инженера. Но почему же, думал Сарьян, главный не обрушится на нее со всей своей страстностью? Испугался больших хлопот, необходимости дополнительных мероприятий в связи с реорганизацией производственной технологии? Конечно, испытанный, стабилизированный, привычный метод легче, кто спорит? Но уж слишком демагогически и наивно звучали слова главного инженера, когда он заявил во всеуслышание: «У нас нет штурмовщины. У нас — штурм. Штурм высот коммунизма». Хорошие слова. Но коль так — дай возможность коллективу шагать широко, уверенно, не спотыкаясь! Чтобы рабочий не думал с опаской о том, что приближаются дни горячки. В пылу спора Сарьян высказал это Шакирову. И он, после крупного разговора с директором, бросил Сарьяну: «Вопросы лучшей организации производства, видно, никогда не сойдут с повестки дня. Пора думать о новом графике…»
Взялись было крепко, с великой охотой, да вот главный инженер заболел, работа встала на полдороге. Но Сарьян, несмотря на то, что был занят по горло планом, не забыл о графике. Напряжение росло, вместе с тем яснее проявились последствия фронтовой контузии. Привычно зашумело в ушах, несколько раз кружилась голова, чаще стал заикаться. Но он убеждал себя, что
