что еще?
— Еще? Сколько угодно! Пора менять часть станочного парка, другую надо отправить на капитальный ремонт. Настанет такой момент, что мы не сможем их останавливать даже на профилактику! Нагружаем их ой-ой!
— Подождите, Идельбай Шакирыч! Вы что же, думаете, я с потолка взял эту уверенность? Нет, я верю в вас как знающего специалиста, верю в коллектив, в конце концов! Не можем мы сейчас демонтировать старые станки, нет, не можем! И партия не разрешит, и совесть не позволит. Нужно искать другие пути. — Директор перевел дыхание. И когда вновь заговорил, голос его вздрагивал от волнения. — На заводе еще до конца не использованы все внутренние резервы. Мы все еще не научились работать в строгом, жестком ритме. Первую декаду все раскачиваемся, а последнюю авралим. А давно пора работать без штурмовщины. Для начала продумайте строгий график.
— Одними графиками тут не осилишь гору…
— Было бы желание!
— Вы считаете, что достаточно этих графиков для выполнения нереального плана?
— Опять вы о своем! Мы его выполним, будьте уверены! Вот и ищите средства для обеспечения всем нужным. Резервы у нас есть, покопайтесь-ка глубже.
Главный встал. Молчание затягивалось. На его усталом лице выступили красные пятна.
Директор не удивился этому. Все это было ему знакомо. В глубине души ему даже нравилась горячность Шакирова. После таких разговоров, как правило, он еще злее набрасывался на работу. Но сейчас тот был слишком уж взволнован.
— Что ж вы молчите?
Наконец Шакиров проговорил:
— Значит, ни одного станка нельзя двигать с места? Ладно. А все-таки надо было заполучить новое оборудование. Коль план увеличат, возражать не станут.
— Того, что есть, достаточно. Получше используйте его. А то привыкли к помощи чужого дяди. Иногда, извините, вы любите прокатиться на чужих санях. Сколько у вас без пользы, на складах, пылится разного оборудования? Почему не устанавливаете?
…Ругая себя за то, что с утра испортил настроение ни к чему не приведшим разговором, Шакиров вышел из кабинета. И вдруг почувствовал, как знакомо закололо в груди…
Глава двадцать вторая
1
— Слышал, обязанности главного Мирхалитов исполняет?
Взволнованный Афлетун Ширяев вытер плешину клетчатым платком. Хасанша не удивился. Эта новость ему уже известна. Но хотелось поговорить поподробнее. Они вышли из цеха. Закурили.
— А что с Идельбаем Шакирычем?
— Говорят, инфаркт.
— Переутомился. Нервная работка…
— Еще бы! Говорят, переходим на жесткий ритм. Это тебе не фунт изюма, попотеешь. Да еще сумасшедший план взвалили…
— Коренным теперь этого, ретивого Сарьяна поставили.
— Поставишь… Видал, как он за дочкой ухлестывает? Тебя-то по носу щелкнули.
Та памятная встреча всплыла перед глазами, и обида захлестнула его. Хасанша вздохнул. Такую девушку отбил. Увел на виду у всех.
— Он у меня как кость в горле, — проговорил Хасанша сквозь зубы и бросил взгляд на шедшего впереди человека, который, как ему показалось, прислушивался к ним. — Пойдем, свернем, а то поговорить не дадут.
Они свернули в переулок.
— Ты еще, как нарочно, нахваливал Сарьяна. Тоже мне, нашли кого посадить на место главного! — раздраженно произнес Хасанша.
— Да ты что!.. Он же, как клещ, вцепился в завод. И у директора в почете. И с Вишняковым они теперь не разлей вода. Надумали проводить общественный смотр! Будут проверять, как подготовлены рабочие места.
— Вот на такие опоры он и рассчитывает.
— Хм, опоры… А как же ты думал? Весь белый свет на что-то опирается… Видел бы ты сегодня, как этот ретивый вошел в кабинет Шакирова. Постоял я немного у двери. Эх, слышал бы ты, как Сарьян разносил инженеров из своего отдела! И пикнуть им не дал. Говорит, в механическом есть все возможности за счет повышения культуры труда увеличить производительность на шестнадцать-семнадцать процентов! Это, мол, разве не резервы?
— Любит он у нас погонять. И сегодня по телефону звонил.
— И что?
— Известно, что: упирает на директивы пятилетки, требует, чтобы было сделано все по организации производства. И приказал в течение пяти дней разработать конкретные предложения по механизации трудоемких процессов.
— Во заворачивает, а?
У Хасанши дернулись губы.
— Вымотался, как черт, пока бегал с выполнением его приказа. А тут еще повышенный план на подходе. Сам же видишь, из цеха не вылажу, а тут опять запарка с проклятым литьем.
— Не перестарайся, смотри, со своим подхалимажем, — хохотнул Афлетун.
— Дело не в подхалимаже, агай. У нас дела затормозятся, сразу сборный цех залихорадит. Такой шум поднимется!.. — Лицо Хасанши выразительно вытянулось, он присвистнул.
— И батыру отдых нужен. Может, в субботу махнем куда-нибудь?
— Это можно. Парней надо взять, чтоб бредень тянуть…
— Найдем. Позову Петрухина, электросварщика. А ты с Леней и Колей потолкуй.
— Это ты про токарей?
Афлетун кивнул. Хасанша, у которого поднялось настроение, потащил его к ближайшему киоску с надписью «Пиво-воды».
Афлетун вынул из кармана пол-литра. Выпили, запили пивом. Потом повторили.
Вскоре Хасанша, посапывая, размахивая непослушными руками, брел по улице. Прохожие в каком-то голубоватом тумане, приближаясь, отплывали в сторону. «Я же, кажется, пьян», — вяло думал он, неровно шагая по асфальту. «Наплевать… Главное — на что-нибудь опереться. А то упаду, а как встать, не знаю». Впереди маячил какой-от шар, уходивший от него. Теперь это было единственной целью — догнать и опереться на него. Но тот ускользал то вправо, то влево, не даваясь в руки. Несколько раз он оттолкнулся от надвинувшейся на него стены. «Дома падают… Ну, надо ж было так напороться!..»
Через некоторое время ему стало легче, а это наваждение вроде шара впереди оказалось всего-навсего лысой головой Афлетуна.
До дома Хасанша не дошел. Афлетун потащил его к себе. Хасанша упал, запнувшись о порог.
— Высоко сделал…
— Да, высоко. Мой порог, потому — высок… Но мы его сейчас перешагнем. Вот та-ак… — Он помог Хасанше подняться, довел его до комнаты. Тот уцепился за спинку стула и вскинул тяжелую голову.
— Высокий… порог… — пробормотал он.
В это время открылась дверь, и в ней появилась полнотелая молодая женщина в ярко-красном платье. Хасанша повернулся к ней:
— А-а… Люзя… здравствуй, Люзя…
Молодая женщина оказалась какой-то очень далекой родственницей Афлетуна, «моя погонялка», как он сам звал ее. Когда у Афлетуна умерла жена, он, лишившись страсти и охладев к слабому полу, так и не женился снова. С тех пор у него поселилась эта родственница, бойкая и цепкая, с решительным характером вдова. Она вела у Афлетуна все его хозяйство.
Представшая перед ее глазами картина не была для нее новостью. «Хороши, хороши, нечего сказать. Ну, прямо молодцы!» — насмешливо сказала она и, взяв под руку снова начавшего «плыть» Хасаншу, с шутками начала обливать
