По телу пробежала странная, холодящая душу дрожь… Минсылу отдышалась лишь возле своего дома. Здесь она, задумчивая, долго стояла у калитки и как бы подводила итоги сегодняшнему дню. Да, одинокой осталась она, одинокой… Одинокой, как та голубка, которая уединенно и тоскливо воркует по утрам на крыше. А ведь рядом, совсем рядом, по тротуару, звеня-гремя, летит сама жизнь, неудержно болтая о чем-то веселом, идет молодежь.
Минсылу грустно вздохнула. Ей казалось, что это ее молодость бежит так ходко, бежит в бурливом потоке времени, бежит мимо…
5
Минсылу не колебалась насчет будущей работы. Конечно, пойдет медсестрой или в одну из республиканских больниц, или в поликлинику. И она направилась было в сторону крупной республиканской больницы. Проходя мимо многоэтажного серого здания, вдруг услышала такой знакомый и привычный звук… И остановилась.
— Батюшки, ткацкие станки!..
Ей ли не знать их! И вдруг в душе поднялось что-то властное, не терпящее возражения, вспыхнуло в памяти что-то дорогое, полузабытое.
Ну, конечно же, могучий шум весеннего горного водопада, который ей слышался в песне работающих станков там, в Ташкенте. Удивительно, но последовавшие потом события — потеря Сарьяна, смерть Максима, — все это как-то заслонило Ташкент. И Минсылу стояла, завороженная удивительной притягательной силой знакомых мелодий. Эти чарующие душу родные мелодии звали ее к ткацким станкам, туда, где, как широкий поток упругого горного водопада, беспрерывно льются, бегут полотна материи…
В это самое время из проходной Уфимского текстильного комбината с шумом-гамом вывалилась стайка молодых ткачих. Судя по всему, кончилась ночная смена. Посмеявшись-балагуря у проходной, девчата разошлись. И до того привычным и знакомым казалась каждая мелочь в их поведении, в усталых движениях рук, поправлявших платки, что Минсылу почувствовала приступ острой, непреоборимой зависти к ним.
Она задумалась. И, пожалуй, в первый раз пожалела о том, что слишком моталась с места на место в военные годы. Она не считала себя виноватой, нет, просто так все получилось. Но те, кто сейчас прошел мимо нее, они, наверно, счастливее. Почему? И она не находила ответа.
На следующий день она была в отделе кадров, и ее приняли на текстильный комбинат. Знакомые мелодии зазвучали в ушах. Минсылу с замиранием сердца подошла к станкам. Нет, шесть станков, как в Ташкенте, она сразу брать не решилась. Она опасалась, что за эти годы ее пальцы разучились быстро и ловко работать. Но прошел день, другой. Она незаметно входила в ритм. И вот Минсылу уже носилась между станками, словно опьяненная от счастья возможностью вновь коснуться нитей основы, которые напоминали натянутые струны какого-то огромного волшебного музыкального инструмента. Казалось, стоит лишь коснуться их, и они запоют-заиграют…
Знакомые мелодии…
Бывает и так, что, замотанный ежедневными хлопотами и делами, занятый привычными мыслями, не замечаешь ничего, кроме круга собственных забот. Но вдруг что-то кольнет возле сердца, поднимешь голову — где-то далеко, то ли наяву, то ли в воображении — звучит напетая кем-то когда-то мелодия. И прошлое встает перед тобой в грустной щемящей дымке…
Да, нелегко, видимо, найти свои неповторимо близкие, родные мелодии в жизни. Вот поэтому-то они зазвучали в душе Минсылу как мелодии Родины-Земли.
Глава двадцать первая
1
С республиканского совещания они вышли невеселыми. Лицо главного инженера Шакирова стало угрюмым. Обещание, данное директором с этой высокой трибуны, не давало покоя. Он никак не мог понять такого, как ему казалось, директорского легкомыслия, хотя работали с ним бок о бок много лет и великолепно знали друг друга.
А годы бегут неудержимой чередой. Сколько весен и зим миновало, сколько новых морщин появилось с того дня, как они с директором взвалили на себя тяжелый груз ответственности за судьбу завода. Конечно же, на работе случались и крупные разговоры, и стычки поменьше. Но все равно, в конце концов они приходили к пониманию друг друга. А сегодня…
Жизнь требовала резкого улучшения организации производства. Шакиров был как раз занят этими мыслями. И то, что произошло в следующую секунду, не укладывалось в голове. Работник Госплана прямо спросил директора:
— На второе полугодие план будет увеличен, вы знаете об этом. Готовы вы к этому?
— Готовы! — отрубил Мостовой. Секретарь горкома партии разъяснил директору:
— Речь идет об увеличении планового задания в полтора раза. Как, справитесь? Силенки хватит?
Судя по тону, каким был задан вопрос, его беспокоило, не закружилась ли голова от успехов у директора, подумал он, прежде чем так уверенно ответить? Но тот оставался спокоен. Вот это-то и погрузило главного инженера в невеселые раздумья.
Он-то великолепно понимал всю напряженность нового плана. Увеличение заданий было для него не в новинку, и почти всегда удавалось найти какое-то удачное решение. Но сейчас…
После совещания, когда они остались вдвоем, Шакиров не удержался, раздраженно произнес:
— Как же вы так необдуманно, второпях могли пообещать такое, Степан Федорыч? Получается, как в поговорке: не собрано, не спрядено — вот тебе, старик, штаны!
Мостовой пристально посмотрел на главного инженера. На миг шевельнулось сомнение: а вдруг прав Шакиров, ведь кому, как не ему, знать возможности завода? Но тут же покачал седой головой:
— Надо постараться, Идельбай Шакирыч. Не то выдерживали!
Шакиров кисло усмехнулся.
— Одним старанием сейчас ничего не добьешься. Понимаете?
— А вы что же, решили застрять на этом уровне на веки вечные? — не утерпел директор. — Причин, конечно, можно найти массу, не сомневаюсь. Но жизнь, жизнь требует. Она не прощает инертности…
«Жизнь требует…»
Как будто эти слова могут быть волшебной палочкой-выручалочкой. Шакиров посерьезнел. Веско сказал:
— Конечно, я сделаю все, что смогу. Но все равно — завод к этому еще не готов.
Попрощавшись, он тяжелой походкой направился к трамвайной остановке. Мостовой же, ничего не ответив, торопливо подошел к своей машине. Обычно с подобных совещаний они возвращались вдвоем. Но сегодня слишком тревожно было у обоих на душе, и каждый хотел остаться наедине со своими мыслями.
2
Услышав знакомые шаги на крыльце, Валентина Павловна, готовившая на кухне обед, вытирая спешно муку с раскрасневшегося лица, вышла в коридор.
— Ты, Степан?
— Я, Валечка. — В дверях показался оживленный Степан Федорович.
— Тебя не дождешься! — упрекнула она мужа. — Чуть ли не по часу у ворот торчат, дело разве это? Тоже мне друзья. Да, а кто это был?
— С Сарьяном толковали.
— С Мирхалитовым? А что ж не пригласил? И обед как раз готов.
— Звал, а он не идет, стесняется.
— Ну, что ж. Вольному воля. Давай-ка умывайся, садись за стол. Голодный, наверно, как волк, целый день на ногах.
Рабочий день директора не оканчивался в кабинете. Обычно послеобеденное время он
