Ознакомительная версия. Доступно 33 страниц из 215
– А некоторые говорят, что Вано и убил обоих. Из своего пистолета.
Клиент мученически вздохнул, кивнул и выдавил слабым голосом:
– Да. Софья Мироновна, мать Шахурина, так считала. Что Вано убил обоих. Из ревности. – И слишком поздно спросил: – Простите, я запамятовал – кто вы?
Следовало ответить – бич Божий, Чухарев уже собрался исчезнуть.
– Как вы думаете, Шахурин или ваш отец могли впрямую попросить Сталина за детей?
– Исключено. О личном эти люди не говорили никогда.
Как ты там меня назвал? Мразь? Генерал-лейтенант, не выросший в результате темных событий из восьмиклассника; и все твои друзья по летним работам в совхозе «Поля орошения» засиделись в ребятах, пока не пришли мы; сейчас постареете – мы вас отпустим… Отдал на мосту пистолет сумасшедшему другу пугнуть красивую девочку, забыл вынуть обойму, и вроде ушел, но как-то недалеко, а потом вернулся к двум дергающимся, истекающим… схватил пистолет и убежал, и зубы стучали от страха… и ничего не похоже на правду… А мы тебе добавим фронтального света, ты еще будешь закрываться рукой и вглядываться, кто это там спрашивает из-за солнца, ты все это еще объяснишь, а потом мы тебе расскажем, как все на самом деле… и дадим подписать… У Чухарева подрагивали руки, впервые он испытал это сладострастие вытягивания рыбы – сумел и теперь вровень с другими; он двигался среди простолюдинов, бумажных оцифрованных людей, биографий, фото на документы, интимных снимков, имущественных споров и нестыковок в показаниях, не волнуясь больше об одежде и пище, – наполненный тою неподсудною силой, что возносит невзрачного человека, когда тот приподнимает полосатую ленту, оцепляющую место, где жизнь показала суть, бегло показывает удостоверение постовому, и в одно дыхание все понимают: вот – и все покорятся ему, сделают, как он скажет, никто не осилит его ношу – представить и доказать, как там на самом деле, оставив самое донное знание при себе из великой только жалости к людям… Чухареву хотелось рвануть в контору с ошеломляющими вестями, но Москва показалась незнакомой – она предстала завоеванной землей, принадлежащей ему и немногим таким же; ему не хотелось славы – условием обретенной силы была невидимость, – ему хотелось забрасывать сети еще, ворочать камни, ночевать на работе.
Заглянул в переполненный молодостью гуманитарный корпус МГУ и прогулялся вдоль книжных лотков, задумываясь, крадясь следом за бледными богинями, – и вдруг ему стало грустно, что молодость прошла, не утешало, что у богинь молодость тоже пройдет, – богини вечны, у них нет лиц, а есть весеннее победное цветение – они будут всегда.
Чухарев остановился у доски объявлений равнодушно почитать чужую жизнь, девушка подошла и встала за его спиной и запела что-то, – он боялся оглянуться, – слышно и уверенно напевала, красивым голосом; по ступенькам сбежал парень и ее увел.
Что-то еще, острое, появилось в городе, в его жизни; в автобусе он загляделся на плотные, ровные ноги девчонки – сидела, выставив из-под сумки голые ноги, полноватые выше колена, а если встанет и повернется спиной, станут видны едва заметные поперечные складочки на сгибе под коленями, – ноги, не успевшие загореть, словно сделанные не из кожи, костей и мяса, а из чего-то съедобного, прохладного, мороженого и тяжелого, невесомого; уже ставшие родными – и вдруг выскакивают из автобуса вон, хоть закричать: не уходи! Ну а дальше? Ведь не скажешь: я нужен тебе?
Ведь он знает давно запах, вкус и ощупь, так что нечего рваться, остается смотреть на летние ноги и подолы, ловя счастливый миг, когда помощник ветер задирает края платьям и мигает узкий снежный лучик незагорелой плоти.
– Почему ты всех отдал Чухареву, а с Реденсом хочешь встретиться сам?
Реденса настигли в высотном доме на Котельнической набережной. Мы с Гольцманом накануне подъехали посмотреть подъезд и двор, потом от «Иллюзиона» поднимались на Швивую горку, пока Александр Наумович не устал, и спустились вниз. Бывал я в этих местах, в угловом двухэтажном доме, где принимаются звонки о смерти со всей Москвы и делается заказ на выезд агента и простые гробы. Реденса, принципиально не носившего фамилию матери (а был бы еще один Аллилуев), брали последним, он сопротивлялся дольше – год, целый год, четыре захода разными голосами, боялся я, что умрет. Леонид Станиславович, вкрадчиво сказал ему Гольцман, играя заведующего архивом организации ветеранов Министерства иностранных дел, мы опросили уже всех ваших одноклассников, и все, не сговариваясь, не то чтобы обвиняют вас, но… и кому, как не вам, ответить на слабость чужой памяти… а то ведь готовятся публикации… а у вас внуки… И Реденс купился – все они словно ждали нашего прихода, счастливые и несчастные оттого, что еще нужны.
– Мальчики пусты, Александр Наумович, – никто, кроме Вано, ничего не знает про убийство Уманской: услышали от родителей, прибежали, тел не застали, кровь кто-то засыпал песком. – Но почему же они не виделись столько лет? Неужели оттого, что кто-то из них предал их игры и они до сих не знают кто? Сломал жизнь, а были бы адмиралами и квартиры имели бы получше, так им кажется… Не признают своей жизни. Чужую носили из-за идиота Шахурина!
– Ты должен учесть: дети, а допрашивали их мастера. Сколько они навалили друг на друга на очных ставках – им просто стыдно взглянуть…
– Вот, – я остановился и ухмыльнулся холодным, внимательным глазам седого, изящно-дряхлого Гольцмана. – Стыдно! Они стыдятся своей игры. Ни один не сказал прямо – во что играли, как это связано с Ниной… Не могли же их взять за хранение оружия – взяли бы Микояна, но арестовано восемь, и слухи про какие-то найденные списки…
– Ты просто ждешь, что наш агент в Англии получит информацию, которая все изменит.
– Покажет нам выход. Там, где вижу его я.
– Хочешь мое мнение? Не жди. Петрова – красивая женщина, и только. А наш секретарь – хорошая девочка. А из Чухарева будет толк. А школьников сдал скорее всего Реденс – из восьмерых он самый уязвимый: расстрелян отец, Сталин недолюбливал его мать. Как только Бакулев потребовал: поклянитесь, что никогда никому… Реденс мигом понял, чем кончаются тайные клятвы, встал и – побежал… Поговори с ним.
– Проходите! А это мой внук Василий…
Внук, названный, как я предположил, в честь императорского сына, сидел за компьютером в наушниках.
– Собачка наша…
Такса Джина, через двадцать минут ее порвал ротвейлер, и мне пришлось прийти через неделю.
– Сядем… Старые креслица.
– Я приехал в Москву в конце 1938 года из Алма-Аты после ареста отца. Квартиру опечатали, но ее смог оформить на себя дед. Не называйте наш дом Домом на набережной, мы все его знали как Дом правительства.
Ознакомительная версия. Доступно 33 страниц из 215
