Хлопьянов был ошеломлен этой встречей. Тот, кто являлся в его представлении символом напыщенной мнимой многозначительности, высокомерного учительства, бессердечного зла, кто с настойчивостью олигофрена уничтожал драгоценности и богатства страны, кто, мерзостно чмокая, подергиваясь и постанывая, внушал биологическую неприязнь, кто, как разбухшая рыба, не исчезал из стеклянной колбы телевизора и безнаказанно, не боясь плевков, ударов кулака, выстрела из пистолета, мучил месяцами, годами, высасывал, как упырь, живые соки народа, был для Хлопьянова античеловеком, антисуществом, – Гайдар стоял теперь перед ним во плоти, и развязанный шнурок волочился по паркету, когда он переступал своими разведенными врозь стопами. Рубаха расстегнулась на животе и обнажила тугое, в волосиках брюшко, а плоская переносица, разделявшая умные, окруженные белыми свиными ресницами глаза, была столь близко, что ее можно было тронуть пальцем.
Хлопьянов испугался своего отвращения. Позыва встать и ударить. Сидел, сцепив ладони, слушал не слова, а исходящие из Гайдара звуки, которые доносились не только изо рта, но и отовсюду. Словно он был надут и проколот во многих местах. Тихо шипел и посвистывал во всех своих проколах.
Его неприязнь к Гайдару переходила в реликтовый страх, словно он столкнулся с лабораторным гибридом, результатом скрещивания человека с иным существом. Быть может, с глубоководной рыбой, когда горячее человечье семя было введено в холодную, лунного цвета икринку. Это надутое, прикрытое рубахой и брюками тело было рыбьим пузырем, который с легким шипеньем испускал газ и тут же наполнялся за счет непрерывного внутреннего распада. Казалось, от него исходит тлетворный запашок сероводорода, – из его губ, ноздрей и ушей.
– Егор Тимурович, вас просят пройти! – почтительно пригласил секретарь.
Гайдар улыбнулся секретарю, показывая крепкие частые зубки. Еще раз, на всякий случай, поклонился Хлопьянову и вместе с голливудским актером проследовал за кожаную дверь.
Как узнать, думал Хлопьянов, о чем совещается с хозяином кабинета этот правитель, всплывший, как пузырек ядовитого газа, из бесцветных сумрачных глубин бытия.
Его отвлекло появление двух новых визитеров. Очень маленький, с черной курчавой бородкой, в круглых очках, сквозь которые смотрели печальные глаза пленного зверька, в черном долгоруком пиджаке, похожий на раввина. И рядом – большой силач, с крепким подвижным тутовом, которому было тесно в одежде, похохатывал свежим ртом, скалил белые, отточенные о еду зубы, живыми, веселыми, ищущими развлечения глазами. В этом втором Хлопьянов узнал Шумейко. Вновь содрогнулся от острой неприязни и от страха обнаружить эту неприязнь, по которой он, засланный в тыл врага, будет изобличен и раскрыт. Управляя мышцами лица, он сощурил глаза, сжал скулы, упрятал свою неприязнь в непроницаемый панцирь, и, как черепаха, наблюдал сквозь узкую щель за вошедшими.
Шумейко наклонялся к своему чернявому спутнику, протягивал к нему руки, словно хотел поднять его и приблизить к своему говорящему белозубому рту.
– Мне важно принципиальное решение! – говорил он. – Если «да», то я готов выполнить любое поручение президента вот этими моими руками! – он показывал свои мясистые белые пятерни, которыми, по-видимому, собирался кого-то ломать и душить. – Если «нет», я могу удалиться и издалека наблюдать развитие событий. Но вы должны знать, я предан моему президенту!
Все ужасное, что совершалось с заводами, с боевыми самолетами, с торговлей нефтью и хлебом, с кадровыми назначениями, с бессмысленными и дурацкими заявлениями, – все это связывал Хлопьянов с плотоядным, сыто похохатывающим человеком, стоящим вблизи, на расстоянии протянутой руки, так что можно было схватить за рукав его дорогого серого пиджака и рвануть до белых трескучих ниток.
Материальное, плотское, неодухотворенное, не сопряженное с сомнениями, жалостью и раскаянием воплощалось в красивом холеном мужчине, чьи жесты, взгляды, рефлексы лица и рук были направлены на поиск и потребление вкусной еды и вина, женщин, дорогих одежд, денег, наслаждений, комфортных апартаментов, дорогих автомобилей, престижа, известности, власти. И все это среди разрушений, смертей, самоубийств, народных страданий и слез. Угроза, исходившая от Шумейко, была реальной, ибо над его накопленным благополучием нависла опасность. Защищая свои иномарки и виллы, своих родственников и собратьев, он был готов жестоко подавить собравшихся у Дома Советов людей.
– Проходите, Владимир Филиппович, – пригласил секретарь, и Шумейко в сопровождении миниатюрного раввина широко и смело шагнул в кабинет.
Почти сразу за этим в приемную вошел человек, чуть боком, прихрамывая, с морщинистым желтым лицом, с круглым животом под жилеткой, лысый, с утиным носом, маленькими настороженными глазками. Хлопьянов тотчас узнал его. Почти не удивился его появлению после первых двух посетителей. Этот третий, Александр Яковлев, дополнял и завершал своим появлением смысл таинственной сходки. Она не могла без него состояться. Замышляемое зло без него было бы неполным. Не достигло бы своей рафинированной завершенности.
Хлопьянов физически ощутил холод подземелья, тлетворную сырость склепа. По лицу его скользнула мертвая паутина.
Яковлев казался древним пауком, пережившим поколения и эпохи, из которых он выпил соки. Обескровленные, в виде трухи и пустых хитинов они висели в его паутине. Когда его маленькие, с минеральным блеском глазки остановились на Хлопьянове, тот почувствовал, как омертвела и засохла часть его тела, а душа кинулась прочь, но беспомощно повисла, запутавшись в незримых тенетах.
– Александр Николаевич, вас ждут! – сообщил секретарь, почтительно приподнявшись.
– Если можно, молодой человек, позвоните по этому телефону, – Яковлев протянул секретарю визитную карточку. – Если будет ответ, позовите меня.
И прихрамывая прошел в кабинет. А Хлопьянову казалось, в приемной на всех углах появилась едва заметная паутина, сотканная из серой мертвой слюны.
Хлопьянов понимал, что ему не проникнуть за кожаную дверь, не услышать разговоров, которые там велись. Он узнает о них с опозданием, по случившимся несчастьям и бедам. По государственным переворотам и войнам. По землетрясениям и наводнениям. По эпидемиям туберкулеза и СПИДа. По массовой гибели китов и оленей. По взрывам самолетов и шахт. Он сидел на диване, чувствуя, как медленно возвращается жизнь в омертвелые ткани, по которым скользнули ядовитые глаза паука. Как восстанавливается в них кровообращение и живая пульсация.
Неожиданно появился Каретный:
– Извини, что заставил ждать!.. Столько всего интересного!.. – Он взял Хлопьянова под руку, потянул, но не в сторону кожаной двери, а к противоположной стене, где, замаскированная деревянными панелями, приоткрылась дверь. Они вошли и оказались в просторном кабинете с белой лепниной на стенах, с разрисованным плафоном, и огромным столом, зеленым, как подстриженная лужайка. Иллюзия была столь велика, что Хлопьянов почти ощутил запах срезанной свежей травы. Но те, кто восседал за столом, были похожи на черных ворон, опустившихся на лужайку, выгладывающих среди скошенных трав добычу.
