Когда мы наконец подъезжаем к одному из корпусов колледжа, в окнах уже горит свет, отчего они кажутся золотыми на фоне кирпичной стены. Элоди чуть ли не на ходу выскакивает из автомобиля, и дверца машины едва не защемляет мне ногу, но Уильям вовремя останавливает ее и снова открывает.
— Спасибо, сэр!
— Я ловлю дверцы автомобилей вот уже сорок лет, — отшучивается он в ответ.
Миссис Тингл уже ждет нас в дверях. Она окидывает меня строгим оценивающим взглядом, — и вот я следую за Элоди в этот роскошный особняк. Девица быстро взбегает по винтовой лестнице. Я же останавливаюсь в фойе, чувствуя себя незваным гостем.
— Подождите здесь, пожалуйста, — обращается ко мне миссис Тингл.
Мама сразу сказала бы, что пролет, заканчивающийся прямо у порога, — это не по фэншую, потому что дверь — рот дома, через который в него попадает энергия. Если напротив рта сразу начинаются ступеньки, то весь поток энергии устремляется наверх, минуя первый этаж. Добиться баланса можно цветами. Но единственная ваза, которую я здесь вижу, — огромная бело-синяя, расписанная, что придает иронии, в китайском стиле, — увы, пуста.
На ковре изображен большой павлин, голова которою повернута в сторону огромной надписи с названием колледжа, а с потолка свисает гигантская люстра от Тиффани (такая же огромная, как мы с Джеком видели в отеле «Палас»). В витражных окнах — тоже павлины. Это забавно. В культуре Китая павлин символизирует сострадание и исцеление, так как считается, что именно он был любимой птицей богини Гуаньинь, которая отказалась от бессмертия, чтобы остаться на земле и помогать людям.
— Такие шумные, надоедливые птицы! — С этими словами на лестнице появляется женщина лет пятидесяти.
Серое с металлическим блеском платье плотно облегает ее фигуру, в профиль своими крутыми изгибами напоминающую курительную трубку. Глаза небесно-голубого цвета с черными точками зрачков. Под глазами — сильно выраженные мешки (мама говорит, что в них скрываются невыплаканные слезы). Темные с проседью волосы собраны в туг. и пучок. Женщина выглядит строгой и неприступной, отчего я теряюсь и начинаю казаться себе нелепой: все во мне не так от макушки до пяток.
— Я никогда не видела живого павлина, мэм.
Для скорейшего вживания в свою роль я намеренно приправляю речь легким китайским акцентом, растягивая некоторые гласные, стараюсь говорить по-английски так, как мой отец. И тут же понимаю, что сморозила глупость, ведь если я — богатая наследница, то павлины должны жить на заднем дворе нашего летнего замка, или где там я живу…
— Вам повезло! Они орут так, будто их режут заживо. А уж сколько от них перьев и прочего… У нас была пара, но я не выдержала и месяца и приказала зажарить их на один из торжественных приемов.
Ее рот вытянут в ровную линию. Это говорит о том, что она та еще болтушка…
— Если они так назойливы, почему именно их выбрали символом колледжа? — наивно интересуюсь я.
Лицо женщины приобретает надменное выражение
— Потому что красота этих птиц достойна восхищения, и весь пернатый мир, должно быть, завидует им.
Некоторое время я мучительно соображаю, о чем же говорить дальше. Но дама сама нарушает паузу:
— Я — директор школы, мисс Крауч. Должна признать, что по-английски вы говорите просто превосходно. Даже жители Чайна-тауна не сравнятся с вами. — Она приподнимает бровь, что меня слегка настораживает.
— Я училась в американском колледже в Китае. Отец надеется передать мне семейный бизнес. Мы занимаемся продажей чая.
Кажется, это был самый верный ход. Ведь Китай ассоциируется в первую очередь именно с чаем.
— И как же называется эта школа?
— Американская школа Гвок Джай Хок Хау. — Фу, надеюсь, она не запомнит…
— А почему у американской школы китайское название?
— Ну такие порядки сейчас в Китае.
Директор Крауч строго оглядывает меня с ног до головы:
— Вы католичка?
— Да, мисс.
— Какой приход?
— Приход Вонг Хо — вечно текущей Реки Ответственности.
— Да, звучит совеем не по-христиански.
— Простите, мисс. В Китае, повторюсь, свои порядки. — Я покорно склоняю голову и жду. как директор поводе! себя дальше.
— Конечно!
Она хватается узловатой ладонью за полированные перила, сверля меня своими недобрыми глазами. Мне кажется, что и так и останусь вечно стоять перед этой парадной лестницей Месье сказал, что мне прежде всего придется убедить администрацию и преподавателей, но не предупредил об этом цербере у входа.
Повисает долгое молчание. Потом она наконец-то говорит:
— Это неслыханно, но я, по-видимому, никак не смогу этого изменить. Вы будете жить там же, где все воспитанницы, — на третьем этаже. Пижамы вешать на крючки на стене. Тапочки и ящик для одежды — под кроватью. В половине седьмого утра вы должны быть на молитве в нашей капелле. Месье дю Лак сказал, что в пятницу вы едете с ним на какую-то встречу в качестве переводчика.
Я киваю: это то самое заседание Благотворительного комитета.
— Он уверил меня, что это понадобится всего лишь один раз, поэтому в виде исключения я дала разрешение.
— Спасибо, мэм.
— Вопросы есть?
— Когда мы… э-э-э… воспитанницы стирают?
Я прекрасно понимаю, что воспитанницы сами не стирают.
— Одежда на стирку — тщательно сложенная и вывернутая наизнанку — кладется в специальные корзины каждый вечер перед сном. Вот ваше расписание. — С этими словами мисс Крауч передает мне какую-то бумагу.
— Вы будете посещать уроки французского, этикета и вышивания.
Я невольно хмурюсь: уверена, что программа здесь намного обширнее.
— Мне не правится выражение вашего лица! Надеюсь больше никогда такого не увидеть.
— Простите, мэм, — бормочу я. — Но я так надеялась на уроки по экономике или коммерции. Как я уже говорила вам, отец хочет в будущем передать мне наш фамильный бизнес и…
— Да как вы смеете! — Ее резкий тон — как пощечина. — К вашему сведению, образование в нашем колледже — лучшее на все сорок пять штатов! По окончании колледжа Святой Клары воспитанницы получают практически безграничные возможности! Перед ними открываются двери в самые влиятельные круги общества! В прошлом году, например, одна из наших девочек вышла замуж за австрийского принца! Другая уже помолвлена с сыном самого Херста[15].
Прекрати упрямиться, командую я себе. Иначе тебя вышвырнут отсюда прямо сейчас!
— Простите меня, мэм. Честное слово, не хотела вас обидеть.
— Так что, я могу продолжить? — строго иронизирует она.
Я молча киваю. Во рту уже все пересохло от напряжения. Директор Крауч, похоже, способна высушить все живое на корню.
— Ужинают у нас в пять. После ужина сразу вечерняя молитва. Свет должен быть погашен в девять, не позже.
Откуда ни возьмись у нее в руках появляется… нет, вовсе не волшебная палочка, а длинная линейка, которой она сначала указывает на большие старинные часы, висящие в углу вестибюля (на них уже пятнадцать минут восьмого!), а в следующую секунду довольно чувствительно хлопает меня но спине и затем машет ею у меня прямо перед носом.
— Вы сутулитесь! Запомните, сутулость — признак замкнутости!
Следующий хлопок линейкой приходится по подбородку.
— И выше голову! Иначе все подумают, что вы еще и склонны к меланхолии. Рот закрыть! А если подступят слезы — прижмите кончик языка к нёбу.
Боже, надеюсь, этим советом мне не придется здесь воспользоваться.
Затем мисс Крауч прижимает линейку к моему носу горизонтально и командует:
— Глаза должны всегда смотреть на цифры пять и семь!
Ужас! Я сейчас окосею!
— Вот как следует держаться в обществе девушке благородного происхождения. — Довольная первым преподанным мне уроком, директор убирает линейку. — Нарушение любого правила будет караться жестоко и незамедлительно. Снисхождений здесь нет ни для кого — даже для богатых китаянок.
