— А что, я могу сказать «нет»?
— Ну попробуй! Это же так легко. Давай: н-е-е-т, — артикулирую я, старательно растягивая губы.
— Н-е-е… Да! — передразнивает меня Том. — Видишь, мои губы просто не говорят такое!
— С тобой приятно иметь дело, ты достойный сын своего отца! — Я слегка пихаю Тома, хотя его мускулистое тело никак не реагирует. — Между прочим, я задолжала тебе стрижку, а ты молчишь.
Тома аж передергивает.
— Слушай, вспомни последнюю стрижку… Давай уже положим конец этой традиции, а? — С этими словами он достает на кармана пакетик соленой вяленой сливы и протягивает мне. — Ладно, мне пора. Удачи!
С какой легкостью он произносит это…
Я молча беру себе одну сливу. И почему-то меня накрывает волна необъяснимого волнения. Да, Том, несомненно, рад за меня. Но вдруг он еще больше рад тому, что хоть на какое-то время от него отстанут с вопросами про нашу свадьбу? От этой сливы — кислой и соленой одновременно — у меня сразу пересыхает во рту.
— Том?
Как же забавно торчит его чубчик…
— Да?
Я судорожно пытаюсь подобрать правильные слова
— Как ты думаешь, я покладистая? Он саркастически улыбается:
— Ты? Вряд ли… Ты, скорее, тай там. — В переводе с китайского это примерно означает «никакого страха». — Если ты прикажешь горе сдвинуться — та не посмеет ослушаться.
Я молча пинаю кучу засохших водорослей. Почему-то сказанное совсем меня не радует…
Том вынимает изо рта косточку сливы и ловко запускает ее скакать по водной глади. Та оставляет на воде три круга и тонет довольно далеко от берега.
— Помнишь прошлую Пасху? Ты именно тогда объявила мне, что собираешься штурмовать этот колледж.
Я вспоминаю, как мы стояли после пасхального обеда на вершине холма, где расположено кладбище. Я показала пальнем на крыши колледжа Святой Клары, которые виднелись с южной стороны. Том тогда сказал, что я совсем спятила или объелась линчжи[14].
Том мечтательно улыбается, но его прекрасные глаза холодны, как далекие звезды.
— Ты обязательно добиваешься того, чего очень хочешь.
Эти слова Тома словно обручем сковывают мое сердце.
— Но ты ведь тоже тай там: ты же не спрашиваешь разрешения у мистера Райта, чтобы построить свой летательный аппарат, правда?
— У него — нет. Только у отца.
Некоторое время мы оба напряженно молчим. Каждый из нас осознает, что должен оправдать ожидания своих родителей. Но Тому еще хуже, чем мне: он — единственный сын уважаемого аптекаря, да и мать его уже, к сожалению, умерла. Когда мы были совсем детьми, мы часто помогали А-Шуку сортировать лекарства. И еще дрались за право потрогать сушеный пенис оленя или беличьи экскременты. Но вот Том вырос, а настоящим интересом к целительству, вопреки надеждам отца, так и не проникся.
Том нервно теребит свою кепку:
— Пойду я дальше лекарства паковать.
— Конечно.
Надеюсь, он не заметил, как сильно я расстроилась.
Молчание, которым мы обычно умели наслаждаться вдвоем, сейчас почему-то кажется каким-то тягостным.
Том резко проводит ладонью по волосам. Надевает кепку.
— Передай Джеку, что в эти выходные воздушный змей в силе
Я инстинктивно обнимаю Тома:
— О, спасибо! Он так ждет!
— Да перестань ты! — отмахивается Том. Наверное, он хотел сказать что-то вроде «не за что».
Его дыхание такое теплое и сладкое… Единственный раз Том поцеловал меня, когда мне было двенадцать, а ему тринадцать. Я уговорила его пойти купаться, хотя это было вовсе не трудно — весь день стояла просто невыносимая жара, казалось, что даже каменные дома готовы расплавиться. И когда мы стояли на белоснежном песке у самого края ревущего океана, я вдруг осознала, как же ничтожно мала и беспомощна по сравнению с этой стихией — меньше любой песчинки. Том переминался в нерешительности с ноги на ногу, но я схватила его за руку: «Поплыли уже, черепаха ты этакая! Не бойся — я же с тобой!»
Но прежде, чем мы успели взяться за руки, гигантская волна накрыла нас и утащила далеко от берега. Я сразу ушла под воду с головой. Мне показалось, что я уже утонула. И в тот момент, когда я собрала все силы для последнего безнадежного рывка, океан выплюнул нас на берег.
Мы долго лежали на песке, едва дыша и отплевываясь соленой океанской водой. Том повернулся ко мне, и вода с его волос закапала мне на лоб. Он слегка приподнял мою руку, как бы показывая, что это я решила плавать, а не он. «Никогда больше не позволяй мне ввязываться в твои авантюры», — со всей серьезностью сказал Том. А потом его соленые губы слились с моими.
Это был скорее поцелуй от радости, переполнявшей Тома. Ведь мы остались живы! И ему просто срочно нужно было почувствовать как можно больше чего-то теплого и живого рядом. Это больше никогда не повторялось, хотя я так часто мечтала об этом.
И сейчас тоже мечтаю
Однако Том просто уходит. Вздохнув, я направляюсь в обратный путь вдоль набережной, а пройдя немного, оглядываюсь в надежде, что он смотрит мне вслед. Но вижу лишь напряженную спину Тома, грузящего ящики один на другой.
Глава 6
Вечером того же дня мама, Джек и я стоим на углу улиц Дюпон и Стоктон в ожидании автомобиля месье дю Лака. Отец не пожелал проводить меня, сославшись на то, что у него много заказов. Но я знаю, что на самом деле разрешение, которое он мне в итоге дал, — даже чуть больше того, на что он способен в данном случае. От мамы не ускользает, как я неотрывно смотрю в сторону прачечной, и она цокает языком
— Ему нужно просто свыкнуться с этой мыслью, — подбадривает она меня.
Несколько человек, остановившихся около нас, откровенно пялятся на мое новое полосатое платье. Это одно из тех четырех платьев, что прислал для меня месье дю Лак. Вместе с ними я получила кремовый платок, черные чулки, черные ботинки и кокетливую фетровую шляпку. Теперь я выгляжу как настоящая воспитанница колледжа Святой Клары. По крайней мере, моя одежда соответствует всем требованиям.
Миниатюрная Линг-Линг и ее сварливая мамаша тоже глазеют на нас из окна своей «Пекарни номер девять». Я очень стараюсь игнорировать всю эту суету вокруг моего отъезда, но пара комментариев из толпы, в которой, кстати, почти нет женщин, все же долетает до меня:
— Она едет учиться в какую-то престижную школу на Ноб-Хилл.
О господи! Ну почему китайцы из Чайна-тауна думают, что все приличное находится обязательно в районе Ноб-Хилл?!
— Должно быть, дорогущую!
— Да откуда у них деньги? Скорее всего, она заарканила там сынка какой-нибудь шишки.
— Кто, Мерси? Щечки у нее, конечно, круглые, но вот все остальное… Кому охота обнимать палку?
— Слушай, ну она уж точно красивее, чем твоя жалкая жена!
Мать оборачивается к этим мерзавцам и одергивает их:
— Не перестанете пороть такую чушь — ваши языки отсохнут, как листья зимой!
На некоторое время воцаряется тишина. Никто не смеет перечить гадалке, особенно такой уважаемой, как моя мать.
Ко мне приближается Линг-Линг с крошечным квадратным пирожным на тончайшей тарелочке. Ее точеная фигурка мгновенно приковывает к себе все взгляды. Ножки Линг-Линг никогда не бинтовали, но она подражает семенящей походке, чтобы выглядеть еще привлекательнее. За Линг-Линг, точно хвост дракона, следует ее мать.
— Дорогая, ты свежа и нежна, как первое дыхание весны. — щебечет Линг-Линг. — Я принесла тебе счастливое пирожное с пожеланием удачного путешествия.
Я беру этот квадратик в промасленной бумаге. Пирожное подгорело с одной стороны, и его все равно выбросили бы. Моя мама недовольно откашливается. Это пирожное — просто повод разнюхать, что тут происходит.
— Линг-Линг, тетя, вы так добры…
— Нам очень жаль, что ты уезжаешь. Но я уверена, что в твоей новой жизни появится много хороших друзей.
Длиннющие ресницы Линг-Линг колышутся, как крылья бабочки. Говорят, она каждый день натирает лицо специальным жемчужным порошком, чтобы придать коже особое мерцание.
