Я цежу сквозь зубы:
— Вряд ли. Это женская школа.
Мать Линг-Линг отвечает, еле шевеля губами:
— Не каждому дереву дано плодоносить. В некоторых девочках слишком много ян для брака.
Этим она хочет подчеркнуть, что я слишком мужественна, как противовес женской энергии — инь.
Себя она считает непревзойденным экспертом во всех вопросах, так или иначе касающихся брака, — ведь она уже «забронировала» для своей дочечки сына торговца шелком. Правда, к сожалению, тот умер прошлой зимой, хотя ему было всего сорок два.
Подгорелое печенье быстро размокает в моей потной ладошке.
Мать пытается успокоить меня, положив мне руки на плечи: я чувствую себя так неуютно, что поневоле сутулюсь.
— Я заметила, что лучше всех плодоносят деревья у тех садовников, которые умеют терпеливо ждать! — произнося это, мама смотрит на мать Линг-Линг так, словно видит ее насквозь.
— Пойдем, Линг-Линг! — не выдерживает та. Мама забирает у меня печенье, понимая, что я все равно не стану его есть.
Позади всей толпы я различаю молодого человека в кепке, натянутой почти до самого носа. Он стоит, облокотившись о стену, испещренную китайскими иероглифами. Это Том. Внешне он ничем не выделяется — на нем такая же темная китайская куртка и такие же простенькие ботинки. Но его появление, на некотором расстоянии от назойливой толпы, очень радует меня. На душе становится теплее. Он для меня сейчас — как первый глоток горячего бульона для того, кто голодал три дня.
Джек осторожно что-то вкладывает мне в ладонь. Это же наша монетка, которую мы всегда бросали на карту!
— Возьми на удачу, — говорит он, а потом добавляет уже шепотом: — И не вздумай потратить на сладости!
К горлу подступает комок. Ах, Джек…
— Не потрачу, обещаю.
Около нас тормозит светлый кабриолет. Улицу на миг заполняют тарахтение мотора и белые клубы выхлопных газов. Из машины, с водительского места, выскакивает чернокожий мужчина. Он торопливо поднимает очки на лоб.
— Добрый вечер! Вы, я так понимаю, Мерси. А я — Уильям.
— Добрый вечер, сэр!
Толпа вмиг облепляет машину, восхищаясь ее блестящим хромированным корпусом и изысканными бархатными чехлами на сиденьях.
Джек вдруг виснет на мне:
— Ну зачем ты уезжаешь?!
К горлу опять подступает комок, и мелькает мысль, не слишком ли высока цена моего обучения в этом колледже Месье дю Лак ясно дал понять, что никто из родственников не будет иметь права туда приходить, — это вызовет слишком большой резонанс. Что же касается меня, то я не смогу быть рядом с Джеком в период его возмужания. А ведь я просто незаменима для него сейчас!
Но однажды я смогу купить ему нечто большее, чем кулек дешевых леденцов, и оно того стоит!
Я уезжаю, потому что отец уже заставляет тебя помогать ему в прачечной, а у тебя ведь еще даже первый зуб не выпал. Потому что сам он вкалывает в этой промятой прачечной по шестнадцать часов в сутки и ему давно нужен отдых. И еще потому, мой маленький брат, что наша мама верит в меня.
Я приседаю рядом с Джеком, чтобы бытье ним наравне.
— Однажды мы поплывем с тобой на шикарном корабле по Южно-Китайскому морю. И даже посмотрим на те самые горные колонны, о которых нам так часто рассказывал папа.
— А кто же тогда останется в прачечной? Я смотрю прямо в глаза брату:
— Только не мы. Теперь запомни: каждый раз, когда ты будешь сильно по мне скучать, бросай по зернышку риса в мою миску. И если к тому времени, когда я вернусь, их наберется меньше столовой ложки, я разрешу тебе бросать монетку на карту.
Джек отчаянно трет глаза своими маленькими кулачками. От напряжения на загорелых тонких пальчиках белеют костяшки…
— Ну же, Джек! — Я крепко обнимаю братишку. — Нy-ка, улыбнись сейчас же!
Он растерянно смотрит на меня и медленно качает головой.
— Вы готовы, мисс? Мне надо захватить по дорого еще кое-кого! — Водитель вежлив, но уже не так дружелюбен.
Он открывает дверцу, явно давая понять, что время на прощание истекло. Мой чемоданчик, в который я положила униформу, белье, туалетные принадлежности, теплый жакет с традиционной китайской вышивкой, подходящие к нему по фасону и цвету брюки и, конечно, книгу миссис Лоури, уже в багажнике.
— Иди ко мне, тай-тай! — Мама притягивает к себе Джека.
Я обнимаю их обоих, и мама шумно выдыхает. Вообще-то, в нашей семье не принято обниматься.
— Ты хорошая девочка, — чеканит мама. Это одна из немногих фраз, которые она говорит мне по-английски.
— Попрощайся за меня с папой! — прошу я в ответ по-китайски, давая ей понять, что не забуду свои корни.
— Не перечь там особо и постарайся подружиться с другими девочками, — говорит мама, стараясь придать голосу строгость.
Джек, не мигая, смотрит, как я сажусь в машину. Я оборачиваюсь и улыбаюсь ему. Но он чернее тучи. Уильям нажимает на клаксон, и мы наконец трогаемся
— Перед вами лежит плед. Накиньте на ноги, если холодно.
— Спасибо, сэр.
Я кутаюсь в плед. Это моя первая поездка на машине, но в данной ситуации я не могу всецело насладиться ею. Родительский дом остается позади, и на сердце наваливается тяжесть. Я не могу забыть, как Джек тер глазки своими маленькими кулачками. Эти кулачки протрут в моей душе дыру размером со всю Калифорнию.
Я оборачиваюсь в надежде в последний раз поймать взгляд Тома. Но вместо этого вижу, как он уже болтает с Линг-Линг. Меня словно кипятком ошпаривает. Она стоит перед ним слегка изогнувшись, чтобы подчеркнуть достоинства своего прекрасного тела. Мать Линг-Линг встречается со мной взглядом, и на ее лице проступает самодовольное выражение
Уильям разворачивает машину, а я все смотрю на эту старую каргу. Да уж, если она вцепилась во что-то, оторвать ее практически невозможно. Как гласит старая китайская поговорка, когда тигр уходит с горы, королем тут же провозглашает себя обезьяна. Ну что ж, пусть попробует заарканить Тома. Разве не он говорил мне, что у Линг-Линг изо рта все время воняет луком? И он подметил это еще тогда, когда нам было по десять и мы бегали с сачком за бабочками…
Я так поглощена своими мыслями, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в отель «Сэнт-Фрэнсис». Уильям выскакивает и открывает дверцу автомобиля.
Из дверей отеля выходит Элоди дю Лак. На ней кремовое пальто, очень подходящее к ее шелковому платью. Она на миг останавливается, увидев меня в своем автомобиле. Пару мгновений мы смотрим друг другу прямо в глаза, но я первой перевожу взгляд на отделанный деревом руль. Элоди садится рядом со мной. Она не утруждает себя приветствием. Молчу и я. Уильям заводит мотор.
— Как пообедали, мисс дю Лак? — спрашивает он.
— Так себе, — отвечает Элоди, манерно складывая ручки в перчатках па миниатюрной сумочке, расшитой бисером. — Мне подали фазана с артишоками, которые выглядели па тарелке как раздавленная лягушка. Я хотела пожаловаться, но маман скатала, что есть вещи, с которыми надо просто смириться. — Она с пренебрежительной усмешкой смотрит на меня, и я понимаю, что ее последняя фраза была вовсе не про артишоки. — Вообще все это довольно гадко, разве нет?
Уильям молчит, напряженно глядя на дорогу.
Я откашливаюсь:
— Ты об артишоках?
Она прыскает со смеху, слегка приоткрывая свой ротик, похожий на бутон розочки.
— Мой папа велел мне притвориться, что я верю в историю про твою богатую китайскую семью. Ненавижу вранье!
— Тогда давай будем просто как можно реже встречаться.
Она слегка передергивает плечами, напоминая мне питомца Тома — старого бульдога по кличке Чоп, сморщенная морда которого казалась недовольной даже при виде самой мясистой косточки.
— Идеально мне подходит!
Элоди подбирает полы пальто и устремляет взгляд вдаль. Меня охватывает легкое беспокойство: она ведь может здорово испортить мне жизнь, даже если не проболтается.
В машине воцаряется молчание. И оно кажется особенно тягостным из-за того, что мы еле двигаемся по Маркет-стрит, где проходит демонстрация. В Сан-Франциско очень любят всевозможные парады и демонстрации. Жители Чайна-тауна тоже принимают в них участие, хотя наши традиции предусматривают длинные процессии в основном на похоронах.
