Напрасно он пытался оживить в душе эту картину. Все его старания только усиливали тоску, доводя ее до отчаяния.
Мать Лисаветы принесла тарелку с персиками. Мельник начал хвастаться своим виноградником. Босилков слушал, но не понимал ни слова. На губах его дрожала неуверенная робкая улыбка, которую Спасков объяснил застенчивостью.
После персиков и кофе он встал и повел судью осматривать виноградник.
— Вон какие здоровенные, — говорил он, указывая на лозы. И так повсюду: войдешь — потеряешься.
Босилков покорно шел за ним следом и рассеянно смотрел по сторонам. Глядя на широкую спину будущего тестя, он чувствовал, как в нем подымается презрение к самому себе.
«Скажу, что не могу, — думал он, — и будь что будет!» Но не в силах решиться, все шагал и шагал вслед за мельником по рыхлой сухой земле.
Вдруг мельник остановился и, заглянув судье в глаза, взял его за локоть:
— Все это, что вы тут видите, можно считать, ваше, — сказал он. — И еще кое-что найдется. Лвдокат, отец твой, знает. Когда-нибудь все тебе достанется. Вместе с мельницей около двух миллионов. Одна у меня дочка-то.
В голосе его дрогнула нотка гордости и родительской нежности.
— Вы там уж как-нибудь подладьтесь друг к другу, живите дружно. Ты человек умный, а у нее характер податливый. — И он медленно провел толстыми пальцами по руке судьи от локтя до кисти, словно проверяя ее крепость.
Босилков не отдернул руку, но весь сжался от прикосновения чужих пальцев.
— Так? — спросил Спасков, усмехаясь и глядя ему прямо в глаза.
— Так, — против воли ответил Босилков, смущенный твердым и решительным блеском его глаз.
— Ну, ты и сам все понимаешь. Что ж, тогда в добрый час, — сказал мельник и, отпустив его руку, направился к дому.
Босилков последовал за ним. За темными силуэтами двух развесистых лип пылала в закатных лучах островерхая крыша дачи. Листья деревьев трепетали, казалось, деревья тянут к солнцу руки. И Босилков почувствовал, что воспоминание о тех, пережитых днем минутах оставляет его, гаснет в душе. Тоска стала невыносимой и вдруг исчезла. Босилков остановился и приложил ладонь к пылающему лбу.
Показалось, что все пережитое им сегодня на даче случилось давным-давно и что было это чем-то вроде болезни, от которой он почти совсем оправился.
«Просто кошмар какой-то! Сон! — воскликнул он про себя. — Ложь, пустые мечтания, мечтания о мечте!»
Мельник удивленно оглянулся.
— Ты что, споткнулся? — спросил он.
Судья кивнул.
— Я сейчас в город, а вы тут потолкуйте.»
Через несколько минут Спасков и вправду ушел. Жена отправилась его провожать. Босилков стоял на террасе рядом с Лисаветой и молчал.
— Как вы рассеянны, — с ласковым укором сказала она.
— Устал.
Лисавета придвинулась и доверчиво коснулась его плечом. Оба молчали, прислушиваясь к своему дыханию.
Тогда, зная, что выглядит смешным, Босилков неловко и неохотно поцеловал ее в лоб. Лисавета порывисто прижалась к нему и с готовностью подставила лицо. Босилков поцеловал ее, потом, зажмурившись, еще и еще раз, чувствуя, как твердые девичьи губы ищут его рот.
Темнело. Чернели перед домом высокие кудрявые лозы. В сумерках они напоминали привязанных к кольям зверей. Где-то совсем близко потрескивала цикада.
Босилков вслушался в скрежещущий звук, напоминающий о чем-то давно минувшем, старом, как земля. Напряженно прислушался к самому себе. На душе было тихо и спокойно. Только где-то в самой ее глубине дрожала боль.
— Мне кажется, мы с вами знакомы давным-давно, — сказала Лисавета.
— Да, давно.
Босилков пришел в себя и, чтобы совсем заглушить память о тех минутах, принялся рассказывать о том, как он влюбился в нее с первой же встречи. Он говорил рассеянно и торопливо, а невдалеке по-прежнему звенела цикада.
«Все-врешь, все-врешь!»- как будто бы выговаривала она, но Босилков уже твердо решил ее не слушать.
Измена
] монастыри и тому подобное. Но больше всего я любил спускаться по крутой тропинке к подножью Трапезицы[22] и писать город со стороны станции.
Оттуда Тырново совсем другое — грязное, обветшавшее. Известняковые скалы, на которых выстроен город, почернели и заросли бузиной. Тень от них падает на реку, и ее противоположный берег темен и сыр.
На станции же было тихо и солнечно. Я подружился с начальником станции Векиловым — флегматичным и добродушным человеком. Он любил смотреть, как я работаю, а когда я кончал, умоляюще басил:
— Может, перекинемся разочек в нарды, а?
Развлечения его были немногочисленны: нарды, рыбная ловля и долгие ленивые разговоры о самых обычных и скучных вещах. Он умел, ничего не понимая, терпеливо выслушивать мои длинные рассуждения об искусстве, словно бы мы сговорились докучать друг другу. Но как только заходила речь о его второй жене, меж нами воцарялось полное согласие. От нее у Векилова было уже двое детей. Это и вправду была злющая деревенская баба с пронзительными, серыми, как у вороны, глазами. Достаточно было одного звука ее визгливого голоса или взгляда на вымазанное какой-то дешевой помадой лицо, чтоб ее возненавидеть.
— Гудит в доме, словно оса, — говорил про нее Векилов. — Целыми днями шпыняет девочку.
Девочкой он называл Руску, свою дочь от первого брака. То была тихая, молчаливая семнадцатилетняя девушка. С первого взгляда было видно, что ее что-то гнетет. На лице у нее постоянно лежал отпечаток напряженного раздумья и какого-то ожидания.
По вечерам Руска выходила в маленький дворик за станционным зданием, чтобы послушать мою болтовню и посмотреть, что я сделал за день. А однажды даже попросила написать с нее портрет.
Девушка была почти просватана. Отец собирался выдать ее за телеграфиста Ангелова, который давно за ней ухаживал.
Тот появлялся каждый вечер, чисто выбритый и подтянутый, в лихо сдвинутой назад фуражке. Векилов очень любил телеграфиста. Заметив его на бегущей вдоль линии тропинке, он тотчас же оставлял нарды и устремлялся к нему навстречу.
— Кольо меня веселит, — говорил он. — Душа человек, да и ловкач к тому же.
Телеграфист обычно начинал с какой-нибудь шутки, которую начальник станции уже ожидал с сияющими от удовольствия глазами. Только Ангелов и был в состоянии его расшевелить.
Мне его шутки не нравились, может быть потому, что ему не нравились мои картины.
— Почему тени у этого дома сиреневые? С какой стати? Ведь они же серые, — удивлялся он.
— Но ведь так красивее. К тому же каждый видит цвета по-своему, а некоторые и совсем их не видят.
— Ни за что не поверю, что ты и вправду видишь сиреневые тени. Просто ты все выдумываешь. А рисовать надо не выдумывая. Покажи то, что есть на самом деле. Действительность покажи.
![Кармилла [сборник] - Джозеф Шеридан Ле Фаню](/uploads/posts/books/421995/421995.jpg)
