Виктор Мануйлов - Лестница

Дименский замолчал и остановился, глядя в окно, как будто видел за морозными узорами Нечто, которое не дано видеть Теплякову. Обернувшись, он протянул к нему руки и воскликнул:

— Вы только представьте себе, Юра, как на огромных просторах Мироздания вершится бесконечное движение огромных масс материи в виде галактик, обломков звезд и планет, сталкивающихся друг с другом. На наших глазах гигантские «черные дыры» всасывают эту материю, внутри их под действием колоссального давления происходит разрушение атомов, чем дольше длится этот процесс, тем большая масса накапливается в «черной дыре», тем больше кинетической энергии она в себе аккумулирует. Наконец наступает момент перенасыщения энергией. Масса не может удержать ее своим гравитационным полем. Происходит взрыв, возвещающий о рождении Суперзвезды, подобный тому, что породил нашу Вселенную, но значительно меньших размеров. Это-то и заставляет меня сомневаться, что наша Вселенная родилась от одного единственного взрыва. Ну да бог с ним. Итак, проходят миллиарды лет, в плазме, раскаленной до миллионов градусов, возрождаются атомы, процесс образования новых галактик вступает в начальную стадию. В результате тысяч случайных совпадений на одной из планет создаются условия для зарождения жизни. При этом не исключено, что зародыши белка результат гибели планет, на которых существовала жизнь в той или иной форме. И порожденный этими случайностями новый гомо сапиенс возьмется за изучение окружающего мира с поклонения ближайшему камню, огнедышащей горе, роднику или животному. И новые боги возникнут в его воображении. Мир гомо сапиенсов вновь поделится на тех, кто живет, чтобы есть, и тех, кто ест, чтобы жить. И этот процесс бесконечен и непрерывен.

Тепляков представлял Вселенную по-своему — в виде разноцветных воздушных шаров, помещенных в один большой прозрачный шар. Что происходит в этом большом шаре, понять невозможно, но наверняка что-то происходит, потому что одно только трение между ними должно вызывать определенные процессы, невидимые человеческим глазом. Но уж точно — какой-то шар непременно лопнет, и это может погубить все остальные шары. Дальше этого воображение Теплякова не распространялось.

— Вот так-то, мой юный друг, — повернулся профессор к Теплякову и виновато улыбнулся. — Небось, запудрил я вам мозги до такой степени, что дальше некуда? Или все-таки есть куда?

— Честно говоря, я еще не все понял, но понять попытаюсь, — почти с такой же виноватой улыбкой ответил Тепляков. — Особенно, как все это связать с «Теорией замкнутых объемов».

— А вы, Юра, думаете, я понимаю? — забулькал Дименский своим странным смехом. — Я, голубчик, тоже далеко не все понимаю. Если бы все это было так просто, уж яйцеголовые давно бы разложили все по отдельным полочкам, занумеровали и каждому фактику дали свое имя.

Миновало еще два дня, наполненные умными разговорами. Правда, Тепляков больше слушал, чем говорил, но он чувствовал, как мир совершенно незнакомых ему понятий властно вторгается в его сознание, требуя каких-то действий или, по крайней мере, решений. Ему стали сниться странные сны, будто он находится внутри шара, который куда-то летит в полнейшей темноте, и что-то или кто-то пытается разорвать оболочку шара, чтобы схватить его, Теплякова, железной хваткой погибшего Укутского. И Тепляков просыпается среди ночи, долго лежит с открытыми глазами, слушая равномерное похрапывание профессора, точно тот продолжает свою лекцию, но не обычными словами, а закодированными под храп звуками.

Может быть, если бы пребывание в больнице, в одной палате с неуемным человеком, продлилось дольше, появились бы и ясность, и решения, влекущие за собой какие-то действия, но через два дня Теплякова из больницы выписали.

Дименский на прощанье обнял Теплякова, похлопал его по спине своими жесткими ладонями слесаря. И даже прослезился.

— Давайте, Юра, встретимся с вами, когда закончится и для вас, и для меня вся эта катавасия, — предложил профессор. — А пока желаю вам удачи. И только удачи.

Уходя по длинному коридору к выходу, Тепляков раза два обернулся, и всякий раз, видя мешковатую фигуру профессора, стоящего у двери их палаты, испытывал такое чувство, будто бросил на произвол судьбы очень близкого ему человека.

Вернувшись на квартиру, Тепляков сразу же позвонил Машеньке.

— Юра! — услыхал он в трубке ее отчаянный вскрик, требующий немедленного его вмешательства, и догадался, что Машеньке все известно. И еще раз она вскрикнула подбитой птицей: — Юра! — и только потом заспешила с вопросами: — Ты меня слышишь? Ты где? Ты не ранен?

— Слышу, — ответил он. — Я дома. И совсем не ранен. Так, ерунда. Сейчас приду. Ты не против?

— О чем ты говоришь? Я не знаю, что думать! У меня. я не могу… а ты не звонишь и не звонишь!

И Тепляков услыхал, как она всхлипнула. Внутри у него что-то дрогнуло, и он сам захлебнулся словами: — Я сейчас приду. милая, любимая, дорогая моя девочка!

Они расположились на диване в большой комнате. Машенька лежала у Теплякова на руках, будто обессилившая после рассказа о том, что произошло в ресторане. При этом новая история, случившаяся с Тепляковым, ее тронула значительно меньше. Впрочем, может быть, исключительно потому, что он слишком скупо описал эту историю, придав ей характер несчастного случая, не вдаваясь в подробности, которые ему самому казались неважными.

А Машенька все еще живо переживала то, что случилось на ее глазах и с нею самою.

— И представь себе, — говорила она, заглядывая в глаза Теплякову своими страдающими глазами, наполненными густой синевой, — Владька на другой день пришел в школу так, будто ничего не произошло. И опять полез ко мне. в смысле: «Машка, привет! Ну ты даешь!» и все в этом роде. И я. я назвала его скотиной и дала ему по морде. При всех. Вот.

— Ну, ты у меня молодец, малыш! — воскликнул Тепляков, целуя ее тонкие пальчики. — А он что?

— А он. я думала — он ударит, а он открыл рот, побелел, а потом повернулся и ушел. Совсем ушел. С третьего урока. А ребята, Лешка и Толик, они в школу не пришли. И на другой день тоже. Тогда мы с Анькой Солонцовой пошли их навестить. Они рядом живут. У обоих сломаны носы, а синяки такие, что просто ужас — глаз не видно. Но разве так можно, Юра? — и она, уткнувшись лицом Теплякову в шею, снова заплакала.

Он гладил ее волосы, смотрел на разрисованное морозными узорами окно, за которым сгущался сумрак уходящего дня, и в голове его бродили мрачные мысли. Ему казалось, что кто-то из этих ребят — Алешка или Толик — займет его место в сознании Машеньки, в ее сердце, потому что они вместе уже почти два часа, а он ни разу ее не поцеловал, и она его тоже, и все ее переживания лишь о том, что случилось в ресторане. И каждый раз он будет встречать такой же испуганный взгляд ее серо-голубых глаз, и радостная улыбка больше не появится на ее губах.

«Что ж, — думал он обреченно. — Значит, не судьба. Уеду. Уеду к черту на кулички. На Сахалин. Или на Курилы. Устроюсь матросом на траулер. Там не понадобятся знания высшей математики, умение стрелять навскидку и на звук, и ничего из того, чему учили в училище, на полигонах и стрельбищах, в армии и в «Кристалле». А Машенька — она выйдет замуж за кого-нибудь, кто помоложе и обходительнее. Может закончить институт. И вообще — он должен был все это предвидеть и не морочить голову ни ей, ни себе».

В прихожей пропиликал сверчком звонок, извещающий, что код набран Дашей или Татьяной Андреевной.

Маша встрепенулась, произнесла со вздохом:

— Мама пришла. Дашка сегодня придет поздно — у нее дежурство в больнице. — Заглянула в глаза Теплякова, спросила: — Тебе больно?

— В каком смысле?

— Как в каком? А это? — и она осторожно взяла его за руку с загипсованными пальцами.

— А-а! Это? Совсем не больно, — ответил Тепляков.

— Ты сердишься?

— На кого?

— На меня. Я все о себе и о себе. Мы даже ни разу не поцеловались.

И, чмокнув его в губы, соскользнула с колен и пошла встречать маму.

— Юра у нас? — спросила Татьяна Андреевна, едва переступив порог.

— У нас, — ответила Маша. И уже тише: — Он стесняется: у него синяки под глазами.

— Ужасно, — произнесла Татьяна Андреевна ровным голосом, будто синяки под глазами для Теплякова — вполне нормальное состояние.

— Он только что из больницы, — сообщила Маша. — У него сломаны два пальца.

— Ужасно, — повторила Татьяна Андреевна. И вздохнула.

Ее равнодушный голос болью отозвался в душе Теплякова, как будто все его мрачные мысли в отношении Машеньки получили свое подтверждение. Он поднялся с дивана, встал в дверях.

— Здравствуйте, Татьяна Андреевна. Извините, что я доставляю вам одни неприятности.

Татьяна Андреевна выпрямилась, закончив расстегивать молнии на своих сапогах.