Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 99
Не на ту нарвались.
Тема с «камой пухлой» и вправду больше не всплывала, и ВПЗР печатается исключительно на офсете. С дальним прицелом на мелованную бумагу, золотой обрез, золотое тиснение и переплет из шкуры трехмесячного ягненка, нежный и удивительно приятный на ощупь. Только это может хотя бы отдаленно соответствовать ее невъебическим космическим божественным текстам. И кто после этого назовет ВПЗР нормальным человеком, лишенным мании величия?
Я, во всяком случае, не рискну.
Зато рискну предположить, почему сафьяновый бестиарий оказался пустышкой. Это — не главная книга. Для своих романов ВПЗР всегда выбирает нечто главное: книгу, фильм или музыкальную тему, — и начинает потрошить их, произвольно переставляя акценты; и не успокаивается, пока не доведет дело до конца, не вынет все внутренности и не запихнет обратно, в произвольном порядке. И эти, кое-как слепленные и набросанные друг на друга куски, тотчас же начинают пожирать черви собственных вэпэзээровских идей и мыслей по поводу. Так что — как бы ни распиналась ВПЗР о своей творческой лаборатории, больше похожей на башню из слоновой кости, — это всего лишь бойня, грязная, малопривлекательная; залитая кровью и слизью, забитая требухой и плохо перемолотыми костями. И в ней ни на минуту не прекращается работа по освежеванию и разделке туш. И даже если эти туши принадлежат священным коровам литературы и искусства, ВПЗР ничто не остановит —
так даже веселее.
Мне тоже становится весело, — и иначе чем истерическим это веселье не назовешь. Все проясняется, Ти, — или прояснится в самый ближайший момент; нужно только исследовать пару книг, поверхность прилавка и все то, что может оказаться под прилавком.
От мысли порыться в книгах я отказываюсь сразу — уж слишком их много: целые напластования, огромные массивы. Однотонность корешков утомляет глаз, есть лишь несколько резких цветных полос — разной степени толщины. Вполне ожидаемая «Алиса…» (подарочный вариант и вариант классический, изданный Академией наук, где сносок и примечаний гораздо больше, чем собственно текста. Именно такой лежит на прикроватной тумбочке ВПЗР, вечно открытый на тридцатой странице). «Сто лет моды» и «Сто лет криминалистики» — не в пример более любимые, чем «Сто лет одиночества». «Справочник начинающего яхтсмена». «Справочник певчих птиц». «Третья египетская экспедиция Наполеона в рисунках и таблицах», «Русско-английско-немецко-французский разговорник Сольмана»…
Неужели — воображение кончилось?..
Я ошиблась. Кроме «музыки ветра», от сувенирного божка Анхеля-Эусебио остался еще и телефон. Он стоит там же, где и стоял, — на прилавке. И он все такой же старинный, с увесистой трубкой, больше похожей на трость с двумя набалдашниками по краям.
«В случае убийства набирайте «М», — меланхолично произношу я вслух, разглядывая телефон. Примерно то же самое наверняка сказала бы и ВПЗР. Или подумала. Или написала. «Набирайте «М» — так назывался фильм Хичкока, а как раз сегодня мы говорили о Хичкоке… Воздух вокруг телефона начинает сгущаться и становится молочно-белым, и аппарат Анхеля-Эусебио скрывается в нем, чтобы через секунду явиться совсем иным: черным и пластмассовым, с удлиненными рожками рычагов, на которые кладется трубка. С диском, где над каждой цифрой расположены строенные буквы и лишь единица совершенно свободна и над нулем написано «operator». А «М» действительно соответствует шестерке. Точно таким телефон был и в самом фильме. И точно таким — на скадрированном снимке из «Vanity Fair», где место героини Грейс Келли заняла Шарлиз Тэрон. И если это смогла сделать она, то смогу сделать и я.
И даже повторить всю мизансцену.
Сняв трубку, я подношу ее к уху; в самый первый раз (и в совсем другом телефоне) там была тишина, теперь же слышно легкое потрескивание, сквозь которое пробивается неясный, леденящий душу шепот: сдохни, сдохни, сдохни…
Нельзя сказать, что эта комбинация слов застает меня врасплох, совсем нет. У меня и ответ заготовлен, не менее убийственный, чем «сдохни, сдохни, сдохни».
— Неужели воображение кончилось?
— Сдохни… — шипит трубка.
— Сдохни сама, — парирую я и кладу трубку на рычаг, попутно отмечая, что и от нее тащит не мужскими и не женскими, а черно-белыми фотографическими духами.
Прилавок.
Так-так.
Ожидаемых мной постмодернистских сортирных откровений на нем нет, есть лишь одно-единственное имя — MARIA. Вернее —
MARIA MARIA MARIA MARIA MARIA MARIA —
от одного края прилавка до другого, около двух сотен одинаковых «Maria», а может, даже больше. Имена вырезаны ножом у самой кромки; работа довольно трудоемкая и занявшая много времени. Ложбинки и перекладины первых имен уже успели потускнеть, зато последние выглядят относительно свежими.
Присев на корточки, я рассматриваю внутреннее ребро прилавка. Оно попало в поле зрения случайно: ведь я присела только для того, чтобы поискать жестянки с дрянными тайнами. Но и ребро живет своей жизнью — и довольно интенсивной. Оно украшено еще одним повторяющимся именем: MANOLO.
«MARIA» и «MANOLO» не соединяются ни в одном штрихе, хотя и находятся в миллиметре друг от друга, Мария сверху, а Маноло снизу. Как это, должно быть, больно — смотреть друг на друга из зарубок на дереве и не мочь прикоснуться!.. Они и вместе — и не вместе, и расстояние между ними слишком мало, чтобы преодолеть его.
Это и есть квинтэссенция человеческих отношений, Ти, — сказала бы ВПЗР, — для полного счастья и гармонии всегда не хватает какого-нибудь сраного миллиметра.
Пошла ты к черту, ВПЗР!..
Несмотря на убийственную холодность твоих выводов, дерево, на котором вырезаны имена, теплое. И за каждой из Марий стоит свой собственный Маноло. Или нет: в тени каждой Марии спрятался Маноло. Или нет: Маноло — поверхность озера с черной водой, в которой отражаются луны-Марии. Или нет: белый кит Маноло выталкивает на поверхность свою возлюбленную, оставаясь при этом в глубине.
Белые киты нравятся мне больше всего, хотя они и редко заплывают в Средиземное море. А может, не заплывают вообще.
Оторвавшись наконец от созерцания китов, я переключаюсь на пространство под прилавком. Так и есть, жестянки присутствуют: две больших — от чая, с задумчивыми лирохвостами и довольно условным жизнерадостным китайцем («Chine Compagnie Coloniale»); одна — чуть поменьше и плоская, от сигар; еще одна — непонятно от чего, но пахнет розмарином и чуть-чуть корицей, должно быть, в ней хранили специи. Есть еще несколько морских раковин, все они знакомы мне: самая роскошная, «Charonia Tritonis», стоит в кабинете ВПЗР, на полке за стеклом. Другие, поплоше, включая «Lambis caracata» и «Conus betulinos», она приспособила под пепельницы. Хотя и пепельниц в доме полно, но ВПЗР предпочитает хранить в них свои серебряные цацки, браслеты, кольца, цепочки. Так обычно поступала Жанна Моро — собственно Жанна, а не Флоранс Карала; может быть — и сейчас поступает. А ВПЗР просто украла эту привычку у Жанны, как крадет все на свете.
«Charonia Tritonis» уже фигурировала в одном из романов, но тогда ее не прикладывали к уху. И не ссыпали в нее пепел и окурки. Из Charonia пили вино, разговаривая при этом о всяких глупостях и стараясь вытащить хоть какой-то смысл из подтекста. Неизвестно, дошел ли этот хренов смысл до читателя; наверное, дошел, если роман выдержал несколько переизданий и даже был выпущен в формате аудиокниги. За аудиокнигу ВПЗР получила сущие гроши, и во всем, как всегда, оказалась виновата я, тупая овца, а не литагент, не способная отщипнуть от толстомясых козлов-издателей кусок пожирнее.
Пошла ты к черту, ВПЗР!..
Чего точно не делали с Charonia герои — они не прикладывали ее к уху. А я — приложу. Буду банальной, как и полагается тупой овце.
«Сдохни, сдохни, сдохни», — нашептывает мне раковина. Свежая мысль.
Неужели — воображение кончилось?..
В жестяной коробке из-под сигар я нахожу целую кипу открыток — они моложе, чем книжные переплеты, и тем не менее их возраст тоже внушает почтение.
«Visitez l'afrique en avion» — с мужчиной в самолетном кресле, из самой глубины тридцатых прошлого века: еще один французский идиот, решивший отправиться в Африку самолетом.
Уинстон Черчилль на фоне звена бомбардировщиков дальней авиации и танковой колонны — «Let us до forward together!»[39]
Колонна американских солдат, идущая прямиком во Вторую мировую и не менее внушительная, чем танковая: «AMERICANS will always fight for liberty».[40] Тезис, способный поднять дух нации на некоторое время, но весьма спорный с точки зрения других наций и отдельно взятых индивидуумов, включая ВПЗР. Странно, что эта открытка вообще оказалась здесь…
«Messageries-Maritimes». Скорее всего, это название пароходной компании, второе слово намного поэтичнее первого, ради него все и затевалось, и открытка тоже: две пасторальные японки в кимоно, вглядывающиеся в морскую даль с теплоходом на горизонте. Japan Extreme Orient.
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 99
