Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 135
— Богаче, чем у нас в музее, — признала Вера.
— Можно и так сказать, — согласился хозяин. — Но только, Верверочка, это не «у меня». Я всего лишь присматриваю за вещами, пока их не заберут покупатели.
— То есть спекулируешь?
— Зачем ты говоришь такие грубые слова? Я этого ужас как не люблю. Спекулируют часами в жёлтом корпусе, а я… подыскиваю ценным вещам правильных хозяев.
— И как ты себя называешь? Антиквар?
— Уж скорее антикварщик. Скромнее надо быть, Верверочка.
Сарматов был как будто рад, что его разоблачили, и теперь поспешно рассказывал Вере всё, что скрывал до той поры, — наболтал, кстати сказать, много лишнего, но безусловно интересного. Из его речи, как щепки у плотника, вылетали непонятные термины — и Стенина ловила их на лету.
Названия увлечений напоминали половые извращения: филотаймия, филумения, бирофилия, перидромофилия… Но только лишь напоминали — на деле всё было чертовски невинно. Перидромофилия, к примеру, это всего лишь коллекционирование проездных билетов и прочих абонементов, позволяющих доехать из пункта А в пункт Б. Филумения — собирание спичечных этикеток, а бирофилия — наклеек с пивных бутылок.
Сарматов знал о человеческом собирательстве не меньше, чем Вера о зависти. И говорить об этом мог, судя по всему, не переставая — в какой-то момент Стенина даже устала слушать и начала выразительно поглядывать в сторону кухни, но хозяин будто не замечал её взглядов:
— Мы живём в такое время, когда лучше не собирать камни, а бросать их. Не в людей, разумеется, я в фигуральном смысле — разбрасывать по миру. Нет смысла сидеть на фамильных сокровищах и ждать, когда они поднимутся в цене. Вот недавно я ездил в Москву смотреть скрипку…
Последовал подробный рассказ о скрипке, которая оказалась действительно кремонского производства — Сарматов вёз её домой в поезде и вынужден был брать с собой всякий раз, когда требовалось выйти в туалет.
— Я тебя, кажется, утомил, — спохватился он лишь под конец получасового монолога, когда у бедной Стениной совсем не романтически заурчало в голодном желудке. — Пойдём за стол! — Он аккуратно закрыл дверь на ключ и спрятал его в карман.
После ужина они перенесли в спальню бутылку с ликёром, и Сарматов, побрякивая ледяными кубиками в стакане, рассказывал, как он охотится за вещами. Дело это было крайне увлекательное.
Оказывается, если в квартире не делали ремонт больше двадцати лет, в ней вполне могли обнаружиться ценные для антикварщика вещи.
— Вот видишь, чашка?
Не видеть чашку было невозможно — она стояла прямо перед Верой. Белая, с незамысловатым красно-золотым орнаментом.
— Антикварная вещь, — заявил Сарматов. — Германия, начало пятидесятых годов.
Все предметы в квартире Сарматова были отмечены той или иной степенью ценности. Кое-что он использовал в быту, но делал это чрезвычайно аккуратно, опасаясь нанести предметам ущерб. В точности как маленькая Лара, предпочитал вещи людям.
В широкой вазе жёлтого стекла (начало двадцатого века, Франция) лежали блестящие яблоки — такие тёмно-красные, что уже почти чёрные. Стенина взяла одно яблоко, оно приятно легло в ладонь. Вера любила именно такие, из сказки о Мёртвой царевне — под кожицей они всегда сочные, белые, с нежно-зелёным отливом. Но сейчас она не спешила его пробовать — боялась, что откусит слишком громко. Сарматов понял её замешательство по-своему и протянул фруктовый нож (Бельгия, девятнадцатый век). Всё по этикету — лезвием к себе, если можно, конечно, считать закруглённый кончик лезвием.
В своём рассказе Сарматов ушёл уже совсем далеко. Он решил стать антикварщиком в третьем классе, когда рядом с его домом на Гурзуфской рыли котлован под новое здание и обнаружили там залежи кузнецовского фарфора. Местные жители сбежались, как за грибами — кто-то нашёл треснувшую чашку, кто-то — крышку от супницы, а маленький Пашка Сарматов — целую вазу с клеймом. Взрослые уговаривали его отдать вазу государству, но Пашка унёс «кузнецова» домой, бережно отмыл и поставил на стол как трофей.
С этой вазы началась его коллекция, и, кстати, расстались они совсем недавно — очень уж хороший нашёлся для неё новый хозяин.
Антикварщику приходится подолгу пасти ценные коллекции и перспективные дома. Иногда ждёшь годы, пока умрёт какой-нибудь несговорчивый старичок. Знала бы Верверочка, какие удивительные вещи можно встретить в старых домах, на блошиных рынках и даже на свалках!
Глаза у Сарматова разгорелись, сейчас он был по-настоящему красив. Ликёр давно зажёг внутри Веры огонёк, который спускался от желудка всё ниже, — и хотя внешне гостья вела себя благонравно, задавая уместные вопросы («Но ведь тебе нужна сигнализация?») и получая обстоятельные ответы («Она у меня и так есть, ты просто не заметила»), думала она о вещах, не имеющих к антиквариату никакого отношения. Да и вообще — не о вещах.
Почему Сарматов не спешит на огонёк, Вера понять не могла. Прежде мужчины её так не озадачивали, скорее наоборот. Гера давно бы уже разложил Стенину на диване, как тот самый раскладной диван. А Сарматов, глядите, разглагольствует. Может, Вера ему не нравится?
Напротив неё висело зеркало (Богемия, начало двадцатого), где отражалась румяная Вера — отражение льстило, как умеют льстить только старинные зеркала. Рукой незаметно провела по грудям: твёрдые, как яблоки!
А вдруг он голубой, испугалась Вера. Как севрский фарфор!
В реальной жизни с этим явлением она ещё ни разу не сталкивалась — в целомудренном Свердловске о нём все вроде бы как слышали, но предъявить подлинные факты не могла даже Копипаста, обладавшая такой разветвлённой сетью знакомств, что хоть теперь в шпионы.
Что, если Вере, как обычно, «повезло»? Тогда она тщетно ждёт от Сарматова «оскорблений действиями» — он так и будет разливаться соловьём. Другой вопрос — зачем ему Стенина? Для чего он привёл её в этот дом-музей?
Вера схватила стакан с ликёром и опорожнила залпом, как будто это была водка. Зубы заныли от холода и сладости.
— Я тебе нравлюсь? — спросила она. Сарматов так изумился, как будто она потребовала ответить, любит ли он Сталина. Но поспешно сказал, что да, конечно, нравится.
— Тогда почему ты не… — Вера крутила в воздухе ладонью, пытаясь подобрать уместный эвфемизм, но в голову ничего не приходило, и тогда она встала с места, на деревянных ногах подошла к Сарматову и плюхнулась ему на колени. Глаза у Сарматова были синие, до краёв налитые ужасом.
Вообще-то Стенина не тратила время на размышления о том, хороша ли она в постели. В детстве с ней никто на эти темы не разговаривал, упаси боже, — сведения о взрослой жизни Вера, как и всё её поколение, черпала из надписей на гаражах и разговоров с подружками. Те, что постарше, делились пугающими подробностями — слушая жуткие истории о том, кто, куда, что и кому засовывает, Вера поклялась никогда в жизни не выходить замуж. Было ей тогда лет семь, и уже через год она передумала.
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 135
