— Сильнее, грубее, вот так, вот тут, — хрипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. — Я тебе баба, а не микрохирургия!.. А-у-ум-м!..
Через некоторое время они упали с дивана на пол, и мокрая от пота Ветка, отползая от Служкина, простонала:
— Если, Витька, я еще раз кончу, то лопну...
Они полежали на полу, отдохнули.
— Давай теперь я тобою займусь, — подползая обратно, сказала Ветка. — А то у нас с тобой пока еще только рукопашная была...
— Валяй, — согласился Служкин. — Теперь ты будешь негром.
Однако негра из Ветки не получилось. Сколько она ни трудилась, чего бы ни выдумывала, ничего не помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, страдальчески кряхтя:
— Ну тебя на фиг... Не видишь — один обмылок остался... Все, приехали, бензин кончился...
— Что же мы, толком и не потрахаемся?.. — усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.
— А я что поделаю? — грустно сказал Служкин.
— Ну не расстраивайся. — Ветка извиняюще погладила Служкина по колену. — Мне с тобой и так было просто зашибись — чуть в космос не улетела. В другой раз все будет нормально... Только не внушай себе ничего.
— А чего мне внушать? — удивился Служкин. — Я и так про себя все знаю. Дома хожу как «тэ»-тридцать четыре...
— Тем более.
— Это, Ветка, судьба, — убежденно сказал Служкин. — И ничто иное. Сама посмотри, как она из меня насильно святого делает.
— Пить надо меньше, — философски заметила Ветка.
— Пермь-вторая, конечная! — хрипят динамики.
Колеса трамвая перекатываются с рельса на рельс, как карамель во рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей с рокотом отъезжают в сторону. Я гляжу с верхней ступеньки на привокзальную площадь поверх моря людских голов.
Над вокзалом, за проводами с бусами тарелок-изоляторов, за решетчатыми мостами, за козырьками семафоров — малиновые полосы облаков. Небо до фиолета отмыто закатом, который желтым свечением стоит где-то вдали, за Камой.
Хоть времени и в обрез, я иду в толпе медленно, чтобы ненароком не сбить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, шарканье шагов, свистки, перестуки. Издалека я замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.
Девочки смирно сидят на подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены в ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто во что горазд. Маша и Люська в кроссовках, брючках и разноцветных импортных куртках. Отцы в телогрейках, брезентовых штанах и сапогах. С Градусовым вообще беда. Под свисающей с плеч рваной курткой — тельняшка, заляпанные известкой трико подпоясаны солдатским ремнем, на ногах — мушкетерские болотники с подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка с красным помпоном. М-да, походнички... Девочки словно бы на пикник собрались, отцы — в колхоз, а Градусов — вообще в армию батьки Махно.
— Опаздываете на пятнадцать минут, — строго говорит мне Бармин.
— Думали, совсем не придете, обломаете... — гнусавит Тютин.
— Надевайте свои сидоры, — велю я. — Дома ничего не забыли?
И тут раздается дикий крик. Люська закрывает лицо руками.
— Я сапоги забыла! — Она таращит глаза сквозь пальцы.
— Ну все! — Я ожесточенно машу рукой. — Поход отменяется!
— Из-за нее одной все страдать должны?.. — расстраивается Тютин.
— Да фиг с ее сапогами, — говорит Деменев.
— Дура, блин! — орет Градусов. — Корова! Чего из-за нее поход отменять, Виктор Сергеевич! Если она ноги промочит, я ей их на фиг оторву, чтобы не заболела, и все дела!
Маша смеется. Бармин глядит на часы.
— Да суетитесь живее, лопухи, — тороплю я.
— Накололи, да? — доходит до Градусова, и он яростно пихает Тютина: — Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!
— Электропоезд Пермь—Комарихинская отправляется с пятого пути Горнозаводского направления!.. — грозно раскатывается над вокзалом.
Мы рысью пролетаем тоннель и выскакиваем на перрон. Бармин, как фургон, уносится вперед, к полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут за ним. Я предпоследний: за моей спиной надрывно сопит и подвывает Тютин.
Бармин прыжком взлетает в вагон и хватается за рукоять стоп-крана. Отцы с рюкзаками карабкаются на ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого сверху втаскивают за воротник, за рюкзак, за уши, за волосы. Я вспархиваю самостоятельно.
Двери съезжаются с пушечным грохотом. От толчка мы валимся на стенку тамбура — электричка трогается. Плывет за окнами привокзальная площадь с ларьками, рекламными щитами и разноцветными крышами машин, похожими после недавнего дождя на морскую гальку. Деревья под насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.
***
Мы едем. За окнами быстро смеркается. В вагоне включают неторопливый и неяркий дорожный свет. Почти все лавки пусты, пассажиров практически нет. Слева за окнами бледным отливом то и дело широко сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, как пулеметы, и трассирующие нити городских огней летят в полумгле.
Отцы долго собачатся, распихивая рюкзаки, потом садятся играть в карты. Я ухожу в тамбур, где сломана одна половинка двери, и сажусь на ступеньки. Я курю, гляжу в проносящуюся мимо ночную тьму и думаю о том, что я все же вырвался в поход. Пять дней — по меркам города немного. Но по меркам природы в этот срок входят и жизнь, и смерть, и любовь. Но по меркам судьбы эти пять дней длиннее года, который я проработал в школе. В эти пять дней ничто не будет отлучать меня от Маши, которую, может, черт, а быть может, бог в облике завуча первого сентября посадил за третью парту в девятом «а». Воз слепого бессилия, который я волок по улицам города от дома к школе и от школы к дому, застрянет в грязи немощеной дороги за городской заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, как лодку, из моей судьбы, потому что на реках законы судьбы становятся явлениями природы, а пересечь полосу ливня гораздо легче, чем пересилить отчаяние.
Я поднимаюсь и иду в вагон. Отцы режутся в дурака уже вяло, без гвалта, с опухшими лицами и красными глазами. Только Градусов, точно розгами, яростно сечет козырями Чебыкина, который кряхтит и почесывается. Тютин трет глаза кулаками. Маша прикорнула на плече у Овечкина, который незаметно и ласково приобнял ее сзади. Бармин напряженно смотрит в свои карты и задумчиво держит себя за нос. Из другого тамбура появляются Люська и Демон. У Деменева совершенно обалделый вид. У Люськи глаза хитрые и трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались в тамбуре до легкой контузии. Я увещеваю всех лечь спать. Все по привычке не желают.
