— Четверо, — уточняет Джорджина, вылезая из палатки. Ее толстая коса похожа на корабельный канат.
— Что скажете, мисс Крауч? — заискивает Франческа.
Директриса оглядывает нас всех по очереди. Переведя взгляд на А-Шука, она тяжело вздыхает и садится.
А-Шук расставляет чашечки для чая на подносе, сделанном из обложки учебника по этикету.
— Дайте девочкам сделать то, что они хотят. У них столько потерь. Оставьте им это утешение.
Уголки рта директрисы опущены. Она еще раз тяжело вздыхает.
— Ну, я думаю… Если у нас, конечно, хватит еды.
Мимолетная улыбка пробегает по лицу Элоди. Франческа передает Джорджине ее порцию омлета и идет к ящикам.
— Тогда я начинаю составлять меню.
Кэти издыхает. Хэрри скребет ложкой по дну своей тарелки.
Я подсаживаюсь к ним:
— Одна китайская мудрость гласит: друзья никогда не говорят «прощай», только «до скорой встречи».
— Хорошо сказано! А вот бабушка в таком случае говорит: «А теперь кыш!»
— И все равно у нас еще есть время на последнюю прогулку вместе. Пойдемте приглашать всех на нашу вечеринку.
Сегодня мы постараемся оповестить о ней как можно больше людей. Может, отец услышит о «Кухне Мерси», воспитанницы колледжа Святой Клары. Тогда он сразу поймет, где меня искать.
А-Шук закатывает рукава и обращается ко мне:
— Перед тем как вы уйдете, не могла бы ты мне помочь? Принеси, пожалуйста, еще немного чайных листьев.
Его просьба — честь для меня. Хотя звучит довольно загадочно.
— Конечно, А-Шук.
Он медленно и грустно опускает веки, а морщины под его глазами то и дело увлажняются… Чувствуется, что у него на душе тяжело, хоть он и не подает виду. В Китае вообще не принято говорить о своих проблемах, ведь у собеседника и так забот хватает — зачем ему думать еще и о чужом горе? Что касается А-Шука, он всегда переносил все невзгоды стоически.
Кэти встает и протягивает руку Хэрри.
— Мы пойдем по плиточной дорожке, Мерси! До-гоняй, когда освободишься.
Я направляюсь к палатке А-Шука. Он, конечно, тоскует прежде всего о Томе. И он наверняка уже простил его. Иначе и быть не может. Особенно учитывая все обстоятельства. Нет смысла цепляться за ветку, если спиливают все дерево. Иногда для того, чтобы проявить свою любовь, нужно отпустить человека.
Здороваюсь с семейством Панг и ныряю в палатку А-Шука. Тент натянут туго, словно парус. Рядом с чемоданчиком лежит скатанное одеяло. Больше внутри ничего нет.
С трудом открываю чемоданчик. В нем лежат свертки в вощеной бумаге. От них пахнет землей. А-Шук собрал эти травы для Тома. И даже лучший чайный сервиз упаковал.
— Он скучает по тебе даже гораздо больше, чем ты думаешь… — шепчу я.
Из внутреннего кармана чемоданчика торчит какой-то сложенный листок бумаги. Узнаю каллиграфический почерк Тома. Видимо, это та самая записка, которую он оставил отцу на прощание. От одного вида почерка Тома у меня перехватывает дыхание. Эмоции льются через край: сожаление, любовь, злость, страх и осознание того, насколько я по нему скучаю… Хотя вот за последнее я и корю себя. Он же сказал: не жди меня. Так и сказал: не жди! Нельзя читать чужие письма. И все же… Может, А-Шук хотел, чтобы я нашла и прочитала эту записку? Он поэтому послал меня сюда? Хватаю листок и разворачиваю его.
Я только пробегу глазами — вдруг там сказано, где найти Тома?
Листок издает звук, до боли похожий на тот, что я слышала, когда мама цокала языком.
Я пропускаю те абзацы, где Том извиняется перед своим отцом и вспоминает мать. Я начинаю внимательно читать с того места, где вижу свое имя. И еще в этих строчках есть слово «сердце»:
Я долго думал о том, что ты сказал мне про Мерси. Ты прав, говоря, что она достойна более перспективного мужа и должна обязательно найти себе хорошую работу, а муж ее должен быть очень уважаемым человеком. Но ты же сам говорил: есть много способов вылечить кашель. Небольшой город ведет множество дорог.
Я не могу стать аптекарем, отец. Но это не значит, что я не смогу стать уважаемым человеком. Я буду честен и не стану вселять в Мерси никаких надежд. Я просто осмелюсь пойти своей дорогой и буду надеяться, что рано или поздно та приведет меня к ней.
Я роняю листок, словно он обжег мне руки. Том считал, что недостоин меня?! Мне смеяться или плакать?
Иногда. Том, ты действительно витаешь в облаках.
Я тяжело вздыхаю и перечитываю эти строки снова. Потом аккуратно кладу листок на место. Я должна была узнать это. Том так долго носил ложь, словно рубашку не по размеру, которая натирала ему шею. И я чувствовала, что он просто не мог так думать. А-Шук теперь считает себя виноватым передо мной. Получается, его слова заставили Тома уехать. Он вряд ли ожидал такого.
Когда я наконец вылезаю из палатки, полуденное солнце осушает слезы на моих щеках. Я чувствую себя как рыба, выброшенная волной на берег. Па-верное, всем заметно, как горят от радости мои щеки и как дрожит мой подбородок — теперь я еще больше беспокоюсь о Томе.
Все как тогда, на пляже, когда я поверила в то, что Том не любит меня. Но он сам в это не поверил. Он любит меня!
Я повторяю это снова и снова, пока не убеждаю себя в этом.
Голова моя идет кругом, но тут я замечаю Элоди, которая ведет под уздцы черную лошадь. Это Винтер, конь А-Шука! Я спешу к Элоди.
— Этого коня, похоже, никто не учил хорошим манерам, — говорит она, вытирая руку о свои штаны. — Обслюнявил меня всю, фу!
— Кто привел его?
— Мистер Круз.
Я бегу к нашему лагерю так, что только пятки сверкают. Люди с тревогой провожают меня взглядами. Может, у этого португальца есть новости об отце?
Три ящика поставлены треугольником. На одном сидит А-Шук, на другом — директриса Крауч, на третьем — мистер Круз. Он слегка отставил одну ногу в сторону, соломенная шляпа сбита на затылок. Он пропах дымом и потом. И хотя вид у мистера Круза довольно потрепанный, он все же улыбается.
— Я совсем не удивлен, увидев тебя здесь. Ты, как обычно, развлекаешь всех вокруг, пока мир рушится, — говорит он мне по-китайски.
Директриса смотрит на него как на двухголового дракона. Мистер Круз наполовину китаец, но выглядит скорее кик португалец — уж слишком большой у вею нос и слишком густые усы.
— А вот и Мерси, — переходит он тут же на английский — Рад тебя видеть!
— Ши-фу[25], вы видели моего отца? — выпаливаю я.
Мистер Круз качает головой:
— Нет, Ме́рси. О твоем отце никто ничего не знает. — Он достает из кармана блокнот. — Я вот здесь все записал. Похоже, наш комитет развалился. Нго и Просто Боб — в Джефферсон-сквер. Леджунг и Чоу, увы, не выжили.
Несколько мгновений я слышу только стук своего сердца. Мистер Леджунг и мистер Чоу были честными и добрыми людьми. Надеюсь, их смерть была быстрой. Хотя кто знает…
А-Шук задумчиво разглядывает свои прохудившиеся ботинки. У нас не принято при посторонних обсуждать погибших. Это считается неуважительным по отношению к мертвым.
Франческа энергично размешивает в миске овсяную кашу и протягивает мистеру Крузу. Тот благодарит ее.
А-Шук берет у мистера Круза блокнот и внимательно читает его записи.
Воцаряется тишина. Мы слышим только его дыхание и шелест страниц блокнота.
— А-Шук, мне нужен ваш Винтер! — говорю я ему.
Он отрывает взгляд от блокнота и вопросительно смотрит на меня. Пока он не успел отказать, я продолжаю:
— Прошло уже два дня после землетрясения. Я хочу добраться до паромной переправы и попробовать узнать там хоть что-то об отце.
Мистер Круз перестает жевать.
— Там ужас что творится, — говорит он по-английски. — Все бегут из города. И вообще, на улицах очень опасно. Они подрывают дома, чтобы пожары не пошли дальше. А некоторые идиоты не понимают, что порох чрезвычайно взрывоопасен. — Он шумно переводит дыхание. — От пары искр дотла сгорел отель «Палас»!
