Какой ужас — тот самый отель, где мы с Джеком любовались люстрой от Тиффани, теперь просто груда пепла!
Похоже, искать отца безнадежно. В моей голове всплывает какое-то смутное воспоминание. Как тонкий волосок, который щекочет щеку: его не видно, но я ощущаю его присутствие. Последний раз, когда я видела маму — после заседания комитета, — она сообщила мне, что отель «Валенсия» решил сотрудничать с прачечной отца. Отец даже отказался от нескольких проблемных клиентов.
Я думала, что мама имела в виду тех из них, кто ожидал бесплатных стирок. Но у отца были и другие клиенты, которых тоже можно было назвать проблемными. Например, те, до которых было далеко добираться: в Сан-Матео или на другой стороне залива.
А что, если отец не поехал в Окленд в то утро? Мои руки начинают дрожать, и я чуть не роняю свертки с чаем, что принесла для А-Шука.
Франческа смотрит на меня с немым вопросом.
— Тогда мне нужно в отель «Валенсия», — говорю я, ни к кому не обращаясь.
Я не знаю, где может оказаться отец, но мне нужна какая-то отправная точка. А-Шук все еще смотрит на меня.
— Отец начал сотрудничать с ними. Может, он поехал к ним в то утро. А-Шук, можно я поеду на Винтере?
— Он мог поехать куда угодно, — говорит А-Шук. — На Ноб-Хилл у него было тоже много клиентов, как я помню.
Я качаю головой. Он всегда возвращался домой к шести. Землетрясение случилось в пять пятнадцать. А отель «Валенсия» как раз в сорока пяти минутах ходьбы от нашего дома.
А-Шук медленно ставит свою чашку на поднос и долго смотрит на меня в упор, словно пытаясь понять, все ли у меня в порядке с головой.
— Хорошо, бери Винтера. Я же знаю тебя: ты все равно пойдешь туда, даже пешком.
Директриса Крауч кивает, и А-Шук продолжает:
— Но для твоей же безопасности тебе следовало бы взять с собой кого-нибудь. Ни я, ни мистер Круз не можем ехать с тобой — это было бы неэтично. А мисс Крауч не в том состоянии, чтобы скакать на лошади.
— Я поеду с Мерси, — говорит Франческа.
Мне трудно скрыть улыбку, и в то же время я не хочу подвергать ее опасности. Директриса Крауч качает головой:
— Я не могу этого допустить, мисс Беллини. Я отвечаю за вас перед вашими родителями, вы не забыли?
— Боюсь, это не остановит меня… мэм!
Директриса молчит, вытаращив глаза на Франческу.
А-Шук переводит взгляд на меня, а потом гладит директрису Крауч по руке:
— Вот такие они, современные девочки. Очень независимые.
— Да уж… — многозначительно тянет директриса.
— Но вы очень хорошо учили их, это заметно! Больше протестов, похоже, не будет.
— Только возвращайся скорее, Мерси, — просит А-Шук. — Нам с мистером Крузом нужно ехать на встречу с мистером Нго и Просто Бобом, чтобы обсудить будущее нашего комитета и прочие вопросы.
— Конечно, А-Шук. Одна нога здесь, другая там!
Глава 42
Мы покидаем лагерь. Франческа сидит за мной. Она — в мужских армейских штанах. Винтер надежен, хоть и очень нетороплив, но в любом случае на нем будет быстрее, чем пешком. Мы едем мимо разрушенных домов. Из развалин торчат дымоходы. Кабели свисают как виноградные лозы. Я никак не могу привыкнуть к этой разрухе. Нам все время приходится петлять, чтобы конь не запнулся. Это действует мне на нервы.
— А как выглядит твой отец? — спрашивает меня Франческа.
— Рост пять футов шесть дюймов, кожа смуглая, как кожура картофеля; волосы похожи на проволоку, но редкие, поэтому он все время прикрывает лысину серой кепкой. У него должна быть с собой красная тележка, на которой он развозит постиранное белье. Отец разрешил мне выбрать для нее цвет. Он даже позволил нам с Джеком оставить на дне отпечатки ладоней, которые мы предварительно обмакнули в желтую краску.
Похоже, за ночь солдат в городе стало больше. От этого мне еще тревожнее. Франческе, кажется, тоже не по себе, и она теснее прижимается ко мне каждый раз, когда видит человека в военной форме.
— У тебя с Маркусом все в порядке? — спрашиваю я.
— Он очень настойчив. Если не найдет меня в лагере, станет искать. Но я не хочу, чтобы он меня нашел.
— Почему тебе нужно выходить замуж за того, кто тебе не нравится?
Я чувствую, как она вздрагивает. А спустя мгновения отвечает:
— Многие женщины выходят замуж за тех, кого не любят.
— Не любить и испытывать неприязнь — это совсем не одно и то же! Например, я не люблю кошек. Хотя при всей своей самоуверенности иногда они бывают довольно-таки милы. А вот к тараканам я испытываю неприязнь: они противные и не приносят никакой пользы.
— Я уже говорила: другой кандидатуры у меня нет, — раздраженно произносит Франческа. — Ресторан все равно достанется моему брату. Как прикажешь мне выбиваться в люди?
— В чем я абсолютно уверена, так это в том, что ты знаешь огромное количество рецептов для приготовления макарон!
Тут мы видим, как прямо на дороге, покрытой пылью и копотью, двое военных копаются в кожаном чемодане. Видимо — обыск. Рядом стоит пожилой мужчина — очевидно, владелец чемодана. Один из вояк вынимает плюшевого медведя. У того нет ни глаз, ни носа, однако он выглядит почти новым. Не найдя ничего подозрительного, они оставляют разбросанные вещи и идут дальше. Пожилой мужчина бережно заворачивает медведя и снова укладывает его в чемодан. Задать бы трепку этим, с позволения сказать, патрульным!
Я пришпориваю Винтера, и мы едем дальше. Умом понимаю, что в городе действительно надо поддерживаю хоть какой-то порядок. По в то же время ясно, что нас (вставляют бояться совсем не того, что реально страшно. Это как в Чайна-тауне, где действовали многочисленные дурацкие запреты для выходцев из Китая. Мы никогда не были врагами. Врагом был страх той страны, что приютила нас.
— Как, должно быть, неловко владельцам этого дома — теперь все видят, что было скрыто за стенами, — говорит Франческа, показывая на дом, у которого обрушился только фасад. В комнатах все сохранилось, не считая пары разбитых ламп и упавших с полок книг. На первом этаже в центре гостиной стоит пианино. Над ним висит, слегка покачиваясь, огромная люстра. Большие настенные часы застыли на пяти часах двенадцати минутах утра. На верхнем этаже не застеленные кровати и раскрытые платяные шкафы — словно моментальное фото, запечатлевшее царившую здесь панику.
— Да. Но я думаю, что хозяев дома сейчас вряд ли это волнует. Трагедия заставила всех переосмыслить ценности.
Мы проходим мимо магазина музыкальных инструментов. Как и в большинстве других магазинов на этой улице, стекла в нем выбиты, и любой желающий может выбрать себе что душа пожелает. Но кому сейчас нужна, например, труба, кларнет или даже горн — красивый, блестящий, достойный самого архангела Гавриила?
Мы подъезжаем к Маркет-стрит. Она стремительно затягивается дымом. Мимо нас, но в противоположном направлении, бегут паникующие люди и проносятся несколько машин. Что-то неладное произошло впереди.
Я нащупываю монетку Джека, которая все еще в моем кармане. Возможно, не такая уж она и счастливая, но ее присутствие дает мне хоть какое-то ощущение уверенности и напоминает, что удача — не то, на что можно рассчитывать. Наоборот, чтобы избежать неудачи, надо очень сильно потрудиться. Навстречу нам несется женщина, она кричит:
— Ее больше нет! Ее нет!
Рядом с ней маленький сынишка.
— Голубой! Возду са! — хнычет он и показывает на небо, затянутое пеленой дыма и гари.
Мать мальчика стремится как можно скорее увести его из этого опасного района.
— Нет, не голубое. Оно черное, малыш! Пойдем скорее, пойдем! — уговаривает она.
— Нет, голубой! — настаивает мальчонка, плюхаясь на тротуар.
Винтер везет нас дальше, и мне теперь никогда не узнать, что станет с этим малышом, которого предали небеса.
Мы пересекаем Маркет-стрит и спускаемся по улице Валенсия в южную часть района Слот. Такое впечатление, что именно здесь состоялась финальная битва тигра и дракона. Огненное дыхание последнего пожрало крыши домов, лапы тигра оставили глубокие следы и провалы в земле. Все здесь выглядит как разбросанный пазл: покосившиеся и разрушенные дома, оголенные провода подслоем копоти и грязи.
