время он ощущал себя еще большим идиотом, потому что не смог сказать Уолтеру правду. Не смог заставить себя открыться, даже представив ситуацию в выгодном свете, а все потому, что и тогда он выглядел бы не лучшим образом.
Сильнее всего он сожалел, что когда-то, двадцать пять лет назад, поддавшись тщеславию и приливу нежности, выдал молодой супруге коммерческую тайну. Хотел похвастаться, кем теперь он становится и насколько король мира Д. А. Лэм доверяет его верности и способностям. Великому человеку пришла в голову идея, как он по секрету поведал юному Адамсу, «немного расширить сферу деятельности», имея в виду возможное получение прибыли от клея.
Он хотел разливать жидкий клей в пузырьки и торговать ими по низкой цене. «Такие вещи сами себя продают, – сказал он. – Сначала прибыль будет небольшая, но потом денег станет достаточно для начала рекламной кампании. Всем нужен клей, а если я предложу свой в удобной упаковке и недорого, то всякий его купит. Но это должен быть клей хорошего качества, лучшего, и как только мы научимся его делать, будем держать рот на замке, чтобы наш рецепт не украли. В прошлом месяце ко мне заходил человек: у него есть формула, которую он пообещал мне продать, но как кота в мешке. Он слишком торопился, и я заподозрил неладное, а потом выяснил, что формула ворованная: он работал на заводе, где клей разливали в крупную тару. Но нам все равно придется сделать более качественный клей. Я собираюсь поручить это тебе и Кэмпбеллу. У тебя отличная практическая хватка, к тому же ты парень осторожный, а Кэмпбелл – талантливый химик, посему вы, мальчики, должны справиться».
Он почти не ошибся в своих предположениях. Молодые люди работали в сарае недалеко от города, куда временами заезжал их неунывающий начальник поглядеть, какое зловонное варево в очередной раз они состряпали, и вскоре у них получилось сделать то, что заказал им Лэм. Но Кэмпбелл не спешил делиться открытием с хозяином.
«Я одно не понимаю, – говорил он Адамсу. – Почему то, что мы сделали, не считается нашим? Ну да, Лэм дал нам денег на материалы, но ему это обошлось очень дешево».
«Он же нам платит, – возражал Адамс, пришедший в ужас от хода мысли напарника. – Он заплатил, мы сделали. Открытие принадлежит ему и только ему».
«Это он так думает, – безрадостно отвечал Кэмпбелл. – Представь, вот мы ему все отдадим. Патента на формулу не будет, он откроет завод и начнет загребать деньги за наш счет, потому что без нас производства не организовать, просто так это рабочим не поручишь. Хотя я могу запросить высокое жалованье, но и ты проси столько же».
Однако высокой платы, столь милой их воображению, они так и не получили. Тем же летом Кэмпбелл умер от брюшного тифа, оставив Адамса и Лэма единственными обладателями нигде не записанной формулы, и Адамс, которому нравилось тешить себя мыслью о том, насколько великий человек начнет его ценить сейчас, поведал жене о своей уверенности, что, конечно, он станет главным на будущей клеевой фабрике. К сожалению, строительство предприятия так и осталось всего лишь в планах.
Лэм рассказал Адамсу, что его успели «увлечь другой деловой идеей». Кто-то из сыновей убедил его выпускать «пастилки от кашля» под названием Джеламский бальзам, и это превратилось для Лэма в прибыльное развлечение, а большего он от подобных проектов не ожидал. Как он любил говаривать Адамсу, напоминавшему ему о клее: «Все деньги, которые обычно хочется иметь, у меня есть». К тому же клеевой заводик можно открыть в любой момент, ведь формула надежно и безопасно хранилась у них двоих в памяти.
Время от времени Адамс пытался изыскивать возможность обсудить с патроном «маленькое побочное производство клея», но годы проходили, и Лэм, потакая другим своим увлечениям, потерял всякий интерес к делу. «Может, когда и начну. А если сам не начну, передам наследникам: это, конечно, полезный актив, он чего-нибудь да стоит. Хотя не исключено, что мы вернемся к клею вместе, ты да я».
Но солнце того благословенного дня упорно не желало восходить, время летело, Адамс видел, что работодателю все больше и больше прискучивали его довольно робкие напоминания, и он совсем перестал затрагивать тему. Лэм, вероятно, вообще позабыл о прежних планах, но, к сожалению Адамса, нашелся человек, который помнил все.
– Этот клей твой, – заявила жена, когда впервые предложила использовать формулу во имя процветания его самого и семьи. – У мистера Кэмпбелла, безусловно, имелось право на часть открытия, но он умер, не оставив наследников, поэтому все принадлежит одному тебе.
– Представь, что мистер Лэм нанял меня пилить деревья, – сказал Адамс. – Их ветки в этом случае мне принадлежат?
– Он не имеет никакого права отбирать у тебя изобретение и хоронить его, – возразила миссис Адамс. – Что ему проку от клея, если он ничего с ним не делает? Кому в этом мире от этого прок? Никому на свете! И кто пострадает, если вдруг ты возьмешь да используешь его для себя и своих детей? Никто на свете! Да и что Лэм с тобой сделает, если у него вдруг хватит свинства на тебя из-за этого разозлиться? Он пальцем не пошевелил, чтобы начать предприятие, а ты сам говоришь, что и в будущем не пошевелит. Так почему тогда ты лишаешь своих детей и жену благ, которые мог бы им дать?
– Потому что я честный человек, – ответил Адамс, но она и тут нашла чем его уесть.
Адамсу уже казалось, нет на свете таких слов, какими он мог бы достучаться до рассудка жены, а все, что она с такой яростью и упрямством твердила ему, звучало полным бредом. Сам он тоже, того не замечая, пичкал ее одним и тем же аргументом, упиравшимся в право собственности:
– Представь, что он нанял меня построить дом: будет ли готовый дом моим?
– Он не нанимал тебя ничего строить. Вы с Кэмпбеллом изобрели…
– Гляди, ты даешь кухарке мясо и овощи и платишь за приготовление супа: будет ли у нее право взять и продать его? Ты прекрасно знаешь ответ!
– Я знаю одно: если старик пытается заграбастать себе твое изобретение, он все равно что ворюга!
Эти страстные споры по вопросам этики всегда заканчивались ничем, и даже когда Адамс сдался, согласия меж супругами как не было, так и не стало. Но они хотя бы перестали ругаться по этому поводу: оказавшись вместе, они мрачнели, почти ничего не говорили и оба чувствовали неловкость.
Адамс начал выходить из дома и прогуливаться по зеленому дворику, а однажды
