кротко.
– Я все думаю: что бы это такое могло быть, – сказал Боб, продолжая терзаться сомнениями. – Ты не хватался за большую кружку с пивом, набив полный рот и не успев прожевать? Или, может, утирался рукавом?
– Вот уж чего я не делал, так не делал, могу поклясться! – сказал мельник твердо. – Я сразу подумал: почем мне знать, что может ей не понравиться, и запасся для себя настоящей едой в пекарне, а в ее присутствии выпил всего один глоточек и закусил самую малость, только для виду, чтобы соблюсти хороший тон.
– Ну что ж, ты сделал все, что мог, – с чувством сказал Боб.
– Если мои манеры достаточно хороши для таких благовоспитанных дам, как миссис Гарленд и ее дочка, так они должны бы сгодиться и для твоей суженой, – сказал мельник, чувствуя себя немного задетым.
– Это верно. Тогда, значит, виноват Дэвид. Поди-ка сюда, Дэвид! Как ты вел себя по отношению к этой даме? Только, смотри, говори правду!
– Конечно, господин капитан, – сказал Давид серьезно. – Уж поверьте, я ей прислуживал как настоящей живой королеве. Серебряный бокал бедного вашего покойного дедушки ей поставил, как вы сами изволили видеть, и самые хорошие серебряные ложки положил, а на стул – пуховую подушку, чтобы мягче было сидеть…
– Ага, теперь я понял, в чем дело! – воскликнул Боб, стукнув кулаком по подоконнику. – У нее была жесткая постель! А настоящая леди перенесет все, что угодно, только не это. Постель в этой комнате всегда была жесткой, как скалы Гибралтара!
– Нет, господин капитан, постель поменяли. Верно, хозяин? Мы положили на ее кровать пуховую перину, а жесткий тюфячок, который испокон веков лежал там, перенесли в вашу комнату.
– Верно, поменяли, – подтвердил мельник. – Мы с Дэвидом сами, собственноручно, перетаскивали их, потому что они тяжелые – женщинам не в подъем.
– Ей-богу, я даже не заметил, что мне положили этот тюфяк, – пробормотал Боб. – Спал себе и не подозревал о том, что меня ждет, когда проснусь. Ну что ж, ее больше нет, и я знаю: ищи, не ищи, второй такой не найти! Она была слишком хороша для меня. Бедная девочка, ей пришлось самой тащить свой сундучок! А раз так, то я и сейчас мог бы ее догнать, но не стану мольбами принуждать ее вернуться ко мне, нет, не стану.
Мельник и Дэвид, чувствуя, что их присутствие перед лицом столь высокой и чистой скорби совершенно неуместно, потихоньку ретировались за дверь, и первый тотчас поспешил схорониться в мучных недрах мельницы, неизменно служивших ему местом уединения, когда он был чем-нибудь взволнован, ибо грохот жерновов действует на нервы как бальзам для тех, чей слух достаточно приучен к их своеобразной музыке.
Боб снова поднялся в комнату Матильды, чтобы еще раз убедиться в том, что она в эту ночь даже не раздевалась, а лишь прилегла, после чего, охваченный нетерпением, вышел из дому, и, стоя на солнцепеке на склоне холма, стал поджидать Джона. Несмотря на свои расстроенные чувства, Боб все же испытал вполне законную братскую гордость, завидев статную фигуру Джона, – такой бравый у него был вид. И все же Бобу показалось, что в Джоне произошла какая-то перемена: он шел уже не такой решительной и бодрой походкой, как накануне, – а Джон приближаясь, с тревогой вглядывался в лицо брата, ожидая, когда тот заговорит.
– Ты знаешь, какая у нас стряслась беда, Джон? – спросил Боб, стоически глядя брату в глаза.
– Давай сядем, и ты расскажешь мне все по порядку, – предложил трубач-драгун, не выказывая удивления.
Они спустились в небольшой овражек, где можно было удобно расположиться. Джон растянулся на траве, распугав кузнечиков, и знаком предложил брату последовать его примеру.
– Ну, ты знаешь, что случилось? – снова спросил Боб. – Тебе уже кто-нибудь рассказал?
– Я знаю, – сказал Джон. – Она уехала, и я очень этому рад.
– Что? – привскочив от удивления, воскликнул Боб и замер, стоя на коленях.
– Это моих рук дело, – помедлив, произнес трубач.
– Твоих, Джон?
– Да, и если ты меня выслушаешь, я тебе все объясню. Ты помнишь, что произошло вчера вечером, когда я появился у вас? Помнишь, она побледнела и едва не лишилась чувств? Это потому, что она узнала меня.
Боб смотрел на брата во все глаза, и взгляд этот выражал муку и недоверие.
– Да, Боб, я знаю, тебе будет нелегко услышать то, что я вынужден сейчас сообщить, – продолжал Джон. – Но эта женщина никак не годилась тебе в жены, и поэтому ее здесь больше нет.
– Ты заставил ее уехать?
– Да, я это сделал.
– Джон! Расскажи мне все… все!
– Что ж, пожалуй, так будет лучше, – сказал драгун, устремив взгляд своих голубых глаз на голубое море, стеной встававшее вдали.
И он поведал брату всю историю мисс Джонсон и драгунов энского полка, и каждое произносимое им слово ранило его сердце не меньше, чем сердце брата, который ему внимал, и не могло быть сомнения в том, что Джон поступил жестоко лишь для того, чтобы сделать доброе дело. Даже Боб, несмотря на свое горе, слушая взволнованный голос Джона, не мог не понять, каким тяжким испытаниям подвергался его брат в эту ночь. Веления долга должны были быть неотразимы, чтобы оправдать подобный образ действий, но драгун, проявляя вполне понятную сдержанность, оценить которую по заслугам его брат был в эту минуту не в состоянии, упомянул лишь вскользь о причинах, принудивших его так поступить. Да и в самом деле любой, даже менее скромный мужчина, чем Джон, нашел бы весьма затруднительным в столь исключительных обстоятельствах искать себе оправдание в глазах влюбленного за счет репутации дамы его сердца, и потому не приходится удивляться, что Роберт вскочил и, сделав несколько шагов в сторону, сдавленным, каким-то чужим голосом спросил:
– В котором же часу все это произошло?
– Около часу ночи.
– Как же ты помог ей уехать?
– У меня было освобождение, и я отнес ее сундучок на почтовую станцию. Она должна была уехать на рассвете.
– Но у нее не было денег.
– Были. Я позаботился об этом. – Джон мог бы прибавить, что, движимый состраданием, отдал ей все деньги, какие у него имелись, и остался с восемнадцатью пенсами в кармане, но не упомянул об этом. – Теперь уже все позади, Боб. Садись, потолкуем лучше, как прежде бывало.
– Ах, Джон, тебе легко так говорить, – сказал расстроенный моряк. – Суди как хочешь, а по-моему, ты поступил жестоко. В конце концов, для меня она была достаточно хороша. Зачем я только все это узнал! Зачем тебе понадобилось вмешиваться, Джон? Ты не имел права,
