class="p1">– Что за вопрос! Ясно, вам не нужно ничего делать, а нужно думать о том, как бы вы взяли ружья на изготовку, если бы они у вас были. Вот вы там, посередке, которые с капустными кочерыжками и палками. Старайтесь пускать их в ход так, как если бы это было всамделишное оружие. Итак, слушать команду! Взвести курки! На прицел! Пли! Вы, понятно, должны только делать вид, что стреляете, но в это время мысленно представлять себе поле битвы. Очень хорошо… Ей-богу, хорошо. Хотя, правда, кое-кто самую малость поторопился, а кое-кто самую малость запоздал.
– Прошу прощения, сержант, позволь-ка мне отлучиться. Я, понимаешь ли, руковожу церковным хором, а моя виолончель в эту пору года всегда плохо держит строй, и надо бы малость подвинтить колки, пока не пришел священник.
– И не стыдно тебе в такую минуту, когда неприятель, того и гляди, вторгнется на твою землю, думать о церковной службе и прочих пустяках? – сурово вопросил сержант. – И притом всем вам известно, что учение заканчивается за три минуты до начала церковной службы, это уж так положено, и, значит, в нашем распоряжении еще целых четверть часа. Ну а теперь по команде: «Затравляй!» – сыпьте порох… словно он у вас есть… Сыпьте порох на полку, на три пальца ниже конца шомпола, и ловким движением правой руки закройте полку. Да, я позабыл вам сказать, что при команде: «Взять пороховницу!» – нужно схватить ее, быстро поднести ко рту и разом вытащить зубами затычку. Да смотрите, не слишком наглотайтесь пороху, а то начнете харкать и плевать, вместо того чтобы исполнять команду. Что говорит этот человек там, с краю?
– С вашего разрешения, сударь, это Энтони Крипплстроу. Он спрашивает, как же будет вытаскивать зубами, когда у него во рту ни одною зуба?
– Друг! Где же твоя солдатская смекалка? Ясное дело как – сунь в рот своему соседу справа, пусть он вытащит. Ну а тебе что непонятно, рядовой Тремлет? Или ты не разумеешь по-английски?
– Прошу прощения, сержант, а что будет делать наш взвод необученных пехотинцев, ежели Бонапартишка высадится на берег до того, как нам раздадут ружья?
– Возьмете пики, как остальные необученные. Их у церковной колокольни навалена целая куча. Ну а теперь: на пле-чо!..
– Слышите? Звонят выход священника! – закричал Дэвид, слуга мельника Лавде, тоже находившийся среди новобранцев.
Перезвон трех колоколов сменился частыми ударами одного колокола, и вся шеренга тотчас испустила вздох облегчения, побросала оружие и повернулась к церкви.
– Ладно, в таком случае я должен вас распустить, – сказал сержант. – Стой, стой! Следующие учения во вторник, в четыре часа пополудни! И запомните: если кого-нибудь не будет отпускать хозяин, все равно бросайте работу и сообщите мне, а я доложу правительству. Смирно! Через правое плечо… налево кру-гом… Нет, отставить… Через левое плечо, направо кругом, мар-р-р-ш!
Одни повернулись направо, другие – налево, а кое-кто из самых старательных вроде Крипплстроу попытался повернуться и туда и сюда.
– Стой, стой! Попробуем сначала! Друзья по оружию, вся беда в том, что ежели я тороплюсь, так уж никак не могу сообразить, где у меня правая рука, а где левая. Еще мальчонкой, помнится, никак не мог. Так что вы на меня не обижайтесь. Век живи, век учись, как говорится. Вот я, как попал в армию, все учусь, и все находится что-нибудь новенькое. Ну ладно, в общем, направо, значит, кругом марш! Стой! Вольно! Разойдись! Кажется, все как положено, и порядок я не перепутал, да на всякий случай до вторника загляну еще разок в устав.
Многие из волонтеров, вместо того чтобы идти в церковь, предпочли пойти в трактир и поскорее истратить полученный шиллинг, но Энн и капитан Боб направились к обедне.
Беспокойство, царившее повсюду, проникло даже в эту священную обитель. В те дни религия приобретала в стране новую, в сущности, форму: любовь к Богу претворялась в ненависть к Наполеону Бонапарту, и, словно в ознаменование этой перемены, пики, предназначавшиеся для тех, кто, будучи завербован, не был вооружен, хранились в церквях каждого прихода. Там эти пики, сделанные из стволов молодого ясеня с вогнанным в них с одного конца крепким острием и обитые полоской жести, чтобы не расщепилось древко, стояли в большом количестве, прислоненные к стене. Так оружие это и хранилось за годом год в углу одного из приделов, пока его не убрали оттуда и не переместили под лестницу, ведущую на хоры, а оттуда – на колокольню, где оно ржавело, чернело, гнило, пока не стало мало-помалу разворовываться пономарями, причетниками и другими церковными служителями, а также малярами, приходившими подновить стены и окна; в их руках оно нашло себе применение – на древко насаживали грабли или мотыги. Некоторая же часть пик попала в клубы благотворительных обществ, превратилась в древки стягов, и в одном из вышеописанных унизительных состояний бывшие пики можно обнаружить и по сей день.
Но в своем первоначальном, ослепительном и грозном, виде это оружие наводило ужас на Энн, когда она, сидя рядом с Бобом в церкви, не могла отвести от пик глаз, и в воображении ее возникали страшные кровавые картины: ей представлялось, как это смертоносное оружие будет пущено в ход где-то совсем рядом! К тому же в проповеди говорилось о патриотизме, и когда Энн покидала церковь, ее преследовала неотвязная мысль, что, быть может, вскоре всех их постигнет участь бездомных бродяг.
Боб заверил ее, что при наличии регулярной армии в шестьдесят тысяч солдат, народного ополчения, насчитывающего сто двадцать тысяч человек, и трехсот тысяч волонтеров ей особенно страшиться нечего.
– Боюсь только, как бы не убили нашего беднягу Джона, – помолчав, добавил Боб. – Он, конечно, будет среди тех, кто первым встретится лицом к лицу с неприятелем, а трубачей особенно часто стараются подстрелить.
– У него не больше шансов быть убитым, чем у всякого другого, – возразила Энн.
– Да… Да, конечно, не больше… Вы стали недолюбливать Джона после этой истории с Матильдой, верно?
– Почему вы так думаете? – быстро спросила Энн.
– Видите ли, – начал Боб смущенно, – перед лицом опасности, грозящей его судну, не лучше ли забыть о всяких там размолвках?
– Мне совершенно не о чем забывать, – сказала очень расстроенная этим разговором Энн. Она по-прежнему считала, что трубач повинен в исчезновении мисс Джонсон и что произошло это потому, что он сам был увлечен невестой брата, а за ней ухаживал лишь для препровождения времени. Однако именно вмешательство Джона странным образом послужило ей на пользу – ведь благодаря ему Боб стал свободен.
– С тех пор как Джон уехал, –
