он по-прежнему стоял в грубом пальто с поднятым бобровым воротником, хотя снег у него на плечах уже растаял. Тэтчер подумал, не пробраться ли ему к свободному сиденью, но не хотел обращать на себя внимание. Разглядывая сзади своих плененных учеников, он видел, что они уже проявляют признаки нетерпения. Тэтчер пытался соблазнить Полли сходить с ним на лекцию, однако Аурэлия имела другие планы на вечер для дочерей – сеанс в доме у Крэндалла. Она «заказала разговор» со своим покойным мужем через какую-то шарлатанку и желала, чтобы Полли непременно поприветствовала отца. Тэтчер был в ужасе, но теперь радовался, что проиграл. Как бы, возможно, ни потешалась теперь Полли над провидицей с кружевной завесой на голове, ее нетерпимость к профессорскому пустозвонству была хорошо известна.
Боуман немного воодушевился, поскольку теперь, после долгого карабканья на пик преамбулы, был готов продемонстрировать первый из своих «иллюстративных карандашных рисунков».
– …а именно: я покажу вам самый удивительный зверинец, какой позволяет увидеть микроскоп. – Профессор вступил в суровую борьбу с необъятным альбомом для рисования, под тяжестью которого пюпитр грозил вот-вот перевернуться. – Многих из этих существ вы найдете…
Пюпитр опрокинулся, альбом упал на пол со шлепком. Профессор присел на корточки, краснолицый и важный в своем сюртуке, и возобновил борьбу, чтобы снова прямо установить пюпитр и вернуть на него огромный лист с первой иллюстрацией.
– …многие из этих существ, дамы и господа… к вашему удивлению, окажутся более высокоорганизованными… чем лошадь или слон… а именно…
Тэтчеру мало было видно с того места, где он стоял, но скорбный голос профессора достигал всех уголков зала и, похоже, даже колокольни, где сонные летучие мыши наверняка падали с насестов. Лектор оглядел зал в поисках организатора мероприятия и нашел его сидящим рядом с Лэндисом справа от сцены, их стулья были развернуты под таким углом, чтобы они могли видеть одновременно и аудиторию, и лектора. Тэтчер сообразил, что капитан будет ожидать некоего публичного расшаркивания со стороны учащихся за предоставление им бесплатного входа. Ему следовало предусмотреть это и заставить их написать благодарственную открытку. Вот черт! Что касается тонкостей этикета, Тэтчер был полным невеждой. У него не было матери, которая научила бы его этому, так что бремя незаслуженно легло на плечи Роуз. И он обожал ее за то, что она принимала дефекты его воспитания снисходительно. Кстати, продолжал размышлять Тэтчер, что можно придумать в качестве рождественского подарка для жены? Все, что ему по средствам, Роуз наверняка разочарует. Она хочет лошадь.
Тэтчер перевел взгляд на своих учеников. Девчачьи головки заговорщически склонились друг к другу, подрагивая бантами. Он прекрасно знал симптомы их начинающего рассеиваться внимания. Приближалось окончание семестра, и они были настроены на каникулы и мероприятия, связанные с подготовкой к празднику и с самим Рождеством, – на приготовление жареного гуся и репетиции церковных мистерий. Эти долговязые мальчишки и девчонки уже переросли безмолвные роли ошеломленных святых родителей, волхвов и пастухов – теперь им предстояло играть серьезные роли римских деспотов и внемлющих ангелов. Каждый день Тэтчеру приходилось выдерживать соревнование с младенцем Иисусом, когда он пытался привлечь их внимание к таким неосязаемым физическим явлениям, как свет, температура, магнетизм, сохранение энергии. Обычно Тэтчер проигрывал более осязаемому для них непорочному рождению. Коллеги советовали ему оставить безнадежные попытки. Они назначали экзамены за семестр на январь, после каникул, на время, к которому Тэтчер – он в этом не сомневался – проиграет сражение с энтропией.
В какой-то момент между удивительной, напоминающей голову Медузы гидрой с щупальцами и интригующими эвгленами, являющимися наполовину растениями – наполовину животными, словно Господь пребывал в нерешительности относительно дня их сотворения – вероятно, ждал ровно полночи (пауза, сделанная в этом месте, чтобы дать возможность аудитории посмеяться, оказалась непонятой), – профессор Боуман ударился в теологию. Его главной целью, единственно оправдывающей существование современного аппарата под названием «микроскоп», заявил он, является показать вездесущую руку Божию. Однако ни один ученый не посмеет строить догадки относительно того, каков был священный замысел Господень, когда он создавал эти формы жизни.
Тэтчер заметил, как одобрительно просиял его работодатель, и вздохнул, наверное достаточно громко, чтобы высокий мужчина в пальто услышал его вздох и повернулся к нему с притворно испуганным комичным выражением лица. Тэтчер понимающе, хотя и неуверенно, ответил ему такой же гримасой. Этот человек знает его? Тэтчеру было знакомо его лицо, смуглое, как у турка, с густой бородой и беспокойным взглядом. Но было ли в этой деревне лицо, которого он не видел бы в тот или иной момент? В обувном магазине в табачной лавке, на родительских собраниях в школе? И тем не менее он ощущал, что знает что-то об этом человеке. Тэтчер размышлял, пока лектор давал под присягой показания, касающиеся «таинственной амебы», полностью игнорируя ее тайны.
Вскоре он вспомнил: газетчик. Каррут. Он приходил на учительское собрание, чтобы поднять вопрос о детском труде и вреде, который тот наносит образованию. Энтузиазм этого человека сподвиг Тэтчера почитать другую газету, ту, что так расстраивала его тещу, и теперь он читал ее каждую неделю, находя ее прямоту оправданной. Вызов, который «Индепендент» бросала ортодоксии Лэндиса, освободил его от убеждения, будто Вайнленд – колония муравьев-рабов. Самыми занятными были редакционные статьи и серия карикатур «Причитания», в которой бедный сгорбленный фермер еженедельно задавал вопросы, а Лэндис отвечал ему в духе Марии-Антуанетты. «Что мне делать, чтобы заработать на кусок хлеба?» – вопрошал бедолага. И принц отвечал: «Сосновые шишки и желуди будут пищей твоей; воды рек, вытекающих из озера Парвин, – питьем твоим; что ж до одежды – носи джутовый мешок». Тэтчер догадывался, что все это было делом рук практически одного человека, Каррута, и нескольких рабочих, крутивших типографский пресс в офисе на Лэндис-авеню, дерзко расположенном дверь в дверь с редакцией «Уикли». Постоянная шапка «Индепендент», набранная двенадцатым кеглем, гласила: «Свобода прессы – гарантия свободы народа». Тэтчер удивлялся, что этого человека до сих пор не переехал какой-нибудь фургон.
Тем временем профессор Боуман микроскопическими шажками приближался к кульминации: представлению о науке как не более и не менее чем изучению Божьего творения – «идеального, органичного и подчиняющегося только Его законам».
– Наш Создатель населил нашу планету своими дивными созданиями, не обойдя ни единой мельчайшей капли воды, а именно так же, как фермер отбирает домашних животных для каждого выгона на ферме. Изучение этого зверинца – благородное призвание натуралиста, поскольку в процессе его мы можем открыть для себя Божий замысел. Говоря словами великого Агассиса… – Он зашуршал своими записями, опасаясь исказить великого Агассиса. – Ага, вот: «План творения… был свободной концепцией
