Жан-Кристоф Руфен - Красный ошейник

– Луи, мне нужна твоя помощь. Ты ведь мне кое-чем обязан, не так ли?

Парень затаился, ожидая разъяснений.

– Ты знаешь Морлака, дружка Валентины?

В глазах Луи молнией сверкнула ненависть.

– Он ушел на фронт, – злобно выговорил он.

Говорил он невнятно, глухим голосом.

– Он уходил, но вернулся. И тебе это известно.

Луи отвернулся.

– Если не ошибаюсь, ты каждый божий день ходишь посмотреть на нее.

Юноша молчал.

– Не надо песен. Я уж твои привычки знаю. С утра ты забираешься в лесок повыше ее огорода, чтобы видеть, как она пропалывает грядки. А вечером проходишь позади дома, посматривая, как она идет доить козу. Не возражай. С тех пор как ты стал вести себя тихо, мне не в чем тебя винить.

– Да я только раз до нее дотронулся…

– И здорово ее напугал. Если она обратилась ко мне, хоть и не слишком хорошо относится к людям в полицейской форме, значит натерпелась страху.

– Теперь с этим покончено.

– Я верю тебе, Луи. А пришел я не поэтому.

– Тогда почему?

– Говорю ж тебе, ты должен мне помочь. Расскажи все, что тебе известно.

Луи поскреб грудь здоровенной пятерней, поросшей темными волосками.

– Ты видел здесь Морлака с тех пор, как он вернулся с войны?

Луи не нравился этот разговор. Чувствовалось, что он готов поступить как обычно, когда его что-то не устраивало: обратиться в бегство. Но Габар твердо уставился на упрямого деревенского парня своими маленькими глазками, и тот струхнул.

– Вроде видел.

– Ради бога, не надо песен. Так он приходил – да или нет?

– Да.

– Несколько раз?

– Да.

– Сколько?

– Каждый день.

Жандарм выждал минуту-другую, будто укладывая эти сведения в сейф.

– А ты знаешь, что он сейчас в тюрьме?

Луи вытаращил глаза. По его лицу скользнула злорадная улыбка, но она тотчас сменилась на обычное выражение.

– Нет. А что он сделал?

– Да сглупил на параде Четырнадцатого июля.

– А, так поэтому его тут в последнее время не было?

– Когда ты его здесь видел в последний раз?

– Не могу точно назвать дату, недели три назад, наверно…

– Так и есть. Он зашел накануне парада. А что он делал, когда приходил? Говорил с ней?

– Ай, нет! – воскликнул парень.

Габар чуял, что существовала некая грань, которую Морлак, по счастью, не перешел. Если бы он сделал это, не исключено, что ситуация приняла бы иной оборот, а учитывая необузданность Луи, поворот, пожалуй, драматический.

– Тогда объясни мне. Что же он делал? Он, притаившись, как ты, смотрел на нее?

– Ну, я-то прячусь получше, чем он. Он меня не заметил.

– А как думаешь, она его видела?

– Это вряд ли. Да и не за ней он следил.

– А за кем же?

– За мальчонкой.

Отступив на шаг, Габар сел на ствол поваленного дерева, лежавшего на берегу. Жара уже добралась и сюда, несмотря на поднимавшуюся от реки прохладу. Большим клетчатым платком, сложенным несколько раз, он промокнул лоб.

– Ты правду сказал? Он в самом деле наблюдал за мальчишкой?

– А к чему мне врать-то?

– Он пытался заговорить с ним?

– Нет.

– Не говорил или не пытался?

– Не пытался.

Жандарм тяжело вздохнул. Диалоги с Луи были усеяны подобными ловушками. Всякие тонкости были не по его части. Парень все слова воспринимал буквально. Нельзя было корить его за это, но разговор выходил весьма утомительным.

– То есть он говорил? Говорил он с мальчишкой, так?

– Да.

– И как это было?

– Это было утром. Она была в доме.

Луи все время говорил «она», будто имя Валентина звучало для него слишком резко, слишком болезненно.

– Мальчонка отправился поиграть возле замка.

Местные в давнюю пору называли так развалины крепости, где, как сказывают, жила Агнесса Сорель[13]. Об этом постепенно забыли, ведь развалины представляли собой всего лишь груды щебня в зарослях ежевики. Однако Луи придерживался стародавних названий.

– Ты последовал за ними?

– А то! Понимаете, малец-то вроде как ее частица.

Габар понимал, бедному простофиле взбрело в голову, что, защитив сына Валентины, он удостоится ее признательности, а может, и любви.

– И о чем же они говорили?

– Я стоял слишком далеко и ничего не слышал. Этот ваш парень, Морлак, выбрался из своего укрытия и о чем-то долго говорил. Мальчишка его слушал, но когда тот хотел взять его за руку, маленький дикарь поступил так, как и я бы сделал на его месте, черт побери. Он удрал.

– Потом Морлак делал еще такие попытки?

– Разок. Но когда малец его заметил, то не стал ждать, чтобы Морлак подошел. Сразу дал деру.

– Как думаешь, он рассказал об этом матери?

– Да навряд ли.

– Почему ты так думаешь?

– Ежели бы он что-то ей сказал, она бы перестала отпускать его гулять одного. Мне кажется, что потому он ей ничего и не сказал, ну, чтобы по-прежнему расхаживать где вздумается. Во всяком случае, я бы на его месте так и поступил.

Жандарм покачал головой, потом поднялся на ноги и, подойдя к Луи, дернул его за ухо. Так Наполеон поступал со своими солдатами, Габар знал об этом. Но, в конце концов, отчего бы ему и не подражать лучшим жестам императора?! Луи уже привык к такой фамильярности и воспринимал это правильно: как поощрение и приветствие.

– Смотри мне, скоро свидимся! – заключил жандарм.

Но это было традиционное прощание, и Луи знал, что, может статься, теперь на протяжении месяцев о Габаре не будет ни слуху ни духу. Он почтительно вытянулся и изобразил легкий испуг, давая понять, что усвоил урок. И, не вдаваясь в размышления, дал деру вместе со своей форелью.

Солнце уже скрылось, поэтому Морлак и следователь принялись расхаживать вокруг дворика, засунув руки в оттопырившиеся карманы.

– После Февральской революции русские начали грызться между собой, – сказал заключенный.

– То есть сторонники царя с революционерами, так?

– Монархистов-то осталось немного, разве что среди офицеров, но те помалкивали. Нет, раздоры возникли между сторонниками Временного правительства и Советов, которые хотели продолжать революцию. Афонин был полностью за Советы.

– А вы?

– Я?

Морлак смутился. Он понимал, что придется говорить о себе. О той роли, которую он сыграл в этом деле. Но именно начало, похоже, вызывало у него затруднения. Как объяснить, каким образом он в это ввязался…

– Знаете, – произнес он, – у меня сперва и в мыслях не было, что книжки, которые я читал, мне пригодятся.

– Те книги, которые вы читали у Валентины?

Морлаку не хотелось отвечать на этот вопрос, и на сей раз Лантье укорил себя за то, что напрасно задал прямой вопрос.

– В отпуске я много читал. Война меня переменила. Я и представить не мог, что такое может быть. Снаряды, люди в военной форме, бои, когда за несколько минут в разгар дня могут погибнуть тысячи людей. Понимаете, я ведь всего-навсего простой крестьянин. Я ничего не знал. Хоть я перед войной и приохотился читать, но эти книги не имели значения. Когда я прибыл в отпуск, тут уже другое дело: мне нужно было найти ответ. Я хотел знать, как другие понимают войну, общество, армию, власть, деньги – все то, что мне открылось.

– Долго вы были в отпуске?

– Две недели. Слишком мало. Но те книги, что не успел прочесть, я взял с собой.

– Ну, в солдатском вещмешке много не утащишь.

– Я взял три книги.

– Какие?

Перечисляя названия, Морлак выпрямился. Он произносил их, словно евангельские пророчества:

– Прудон, «Философия нищеты». Маркс, «Восемнадцатое Брюмера», и Кропоткин, «Мораль анархиста».

– А у вас не возникло проблем с подобными изданиями в вещмешке?

– На самом деле штабные начали что-то подозревать лишь после русской революции. А потом я принял меры. Подменил обложки. Так что снаружи это были любовные романы.

Лантье вспомнил об отце Валентины, который поднаторел в тайных способах. Его дочь довольно рано столкнулась с необходимостью скрывать. Должно быть, она охотно приобщила к этому Морлака, чтобы вместе с ним хранить опасные секреты.

– И что вы открыли в этих книгах?

– Когда я читал, как они объясняют мир, мне было понятно, о чем это. Но мысли о революции казались скорее заманчивой мечтой или, точнее говоря, надеждой, что существует иной мир, ну – вроде рая. После русских событий я понял, что все это возможно.

Он остановился и посмотрел Лантье прямо в глаза. Морлак совершенно преобразился. Радости в нем по-прежнему не было, было лишь некое идущее изнутри свечение. Взгляд стал более страстным, дыхание – глубоким, лицо, к которому внезапно прихлынула кровь, разрумянилось. Перед Лантье был уже не крестьянин, чей кругозор ограничен собственным наделом, а человек, жадно вглядывающийся в пространство и будущее. Если бы Лантье не слышал его слов, он счел бы, что перед ним сумасшедший.

– Вы только представьте: мы были на дне ада, в клоаке. Мир погрузился в варварство. И в то же время где-то там воля народа позволила людям избавиться от тирана! Нам следовало завершить эту работу. Необходимо было продолжать революцию, не только в России, но во всем мире. И первое, что для этого следовало сделать, это положить конец этой войне. Если бы мы взбунтовались, генералы оказались бы в одиночестве, и мы смогли бы прогнать их так же, как прогнали Николая Второго.