Духовная история русского общества, выдвинув еще в первой половине XVI в. проблему самоценности человека, страстно дебатировавшуюся представителями всех общественных кругов, ее сторонниками и противниками, опережала ход социально- экономического развития страны.
Перелом культурных эпох, подготовленный мыслителями первой половины и середины XVI в., коща наряду с проблемой самоценности человека и в сущностной связи с ней была выдвинута проблема равенства народов и вер[668] и «самобытия» мира, определился на грани XVI‑XVII вв., закрепился в первой трети XVII в. События Смутного времени, охватывающие и восстания крестьян, холопов, горожан, и острейшую борьбу в господствующих слоях, и отечественную оборону от иностранных интервентов, расплетали узлы противоречий исторического развития России. Беспрецедентность и чрезвычайность событий привели самого выдающегося отечественного исследователя крестьянской войны 1606—1607 гг. И. И. Смирнова к характеристике: «Восстание Болотникова является наиболее крупной как по масштабу, так и по значению крестьянской войной в России. Ни восстание Разина, ни Пугачевское восстание не могут идти в сравнение с восстанием Болотникова ни по размерам территории, охваченной восстанием, ни по числу участников восстания, ни по силе того удара, который был нанесен… по основам социального и политического строя феодально–крепостнической России»[669].
Здесь не обошлось без доли преувеличения. Крестьянские войны XVII‑XVIII вв. в России знаменовали ступени восходящего развития классовой борьбы, и не только Крестьянские войны. Великим крестьянским движением, отличавшимся идеологической оформленностью, наступательным, хотя и не насильственным, по нашему мнению, было староверческое движение последней трети XVII — начала XVIII в.
Это было движение гражданского неповиновения, охватившего огромную территорию и «всенародное множество», пользуясь выражением его идеологов. Но не преувеличением является характеристика экстремальности ситуации, вовлекшей в водоворот общественно–политической борьбы все слои населения в период Смуты. Крестьянская война 1606—1607 гг. представляла собой концентрированное выражение коренных противоречий, обусловленных кризисом, переживаемым русским обществом во второй половине XVI в. Это был кризис, охвативший всю жизнь общества, — экономическую, социально–политическую, духовную. Публицисты первой половины и середины XVI в. словно чувствовали, что стоят на пороге каких‑то великих перемен, именно великих, судьбоносных. Федор Карпов, Ермолай–Еразм, Иван Пересветов, Максим Грек — публицисты очень разные, едины были в убеждении, что разрабатывают оптимальные проекты преобразований, охватывающих все здание общественной жизни и государственного устройства. А беглый холоп Феодосий Косой помышляет уже не о преобразованиях, но о сломе и сносе самих основ эксплуатации, социального и духовного гнета.
Во второй половине XVI в. голоса смолкают. Настают десятилетия зловещей тишины. В «XVII веке, — пишет Л. В. Черепнин, — поступательное движение как бы возобновляется с того момента, на котором оно было прервано в первой половине столетия событиями опричнины, Ливонской войны, установлением крепостного права».[670]
Нельзя не видеть значительных отличий новой плеяды публицистов — Авраамия Палицына, Ивана Хворостинина, Ивана Тимофеева, Ивана Катырева–Ростовского от их предшественников первой половины и середины XVI в. Публицисты первой трети XVII в. поглощены стремлением разобраться в сумятице событий, извлечь уроки из сложного и кровавого опыта социально–политической борьбы и иноземного нашествия. Они в каком‑то смысле трезвее своих предшественников, никаких далеко идущих преобразовательных проектов не предлагают, их внимание направляется к познанию движущих сил исторического процесса. Мы, однако, не слышим голосов идеологов народных низов, каким в середине XVI в. был Феодосий Косой. Каковы были судьбы его идеологического наследия?
Демократическая сатира, начинающая путь в XVII в., сильная обличительными мотивами и широкой сферой распространения, все же остается одной из форм социального протеста и симптомом глубинных идейных процессов в народных низах, о которых мы можем догадываться по масштабу классовой и патриотической борьбы в период Смутного времени. В гипер- болистической формулировке И. И. Смирнова поднят со всем на то основанием вопрос, каким образом возможной стала крестьянская война 1606—1607 гг. В самой общей форме можно ответить, что она соответствовала остроте кризиса второй половины XVI в. Ее результаты не только вырвали для зависимого населения несколько десятилетий свободы от крепостного права, но и сделали осуществимым перелом культурных эпох.
Кризис второй половины XVI в. последовал за переменами в социальной стратификации страны, на что направлены были политические, административные, военные реформы Ивана IV с его «адской машиной» опричнины, не вполне поддававшейся контролю и самого ее изобретателя. Широкая миграция и эмиграция непосредственных производителей, вызванные как опричным террором, так и экономическим регрессом, голодом, массовыми эпидемиями, в свою очередь не могла не колебать созданные общественные структуры. Как реализованные Иваном IV, так и оставшиеся достоянием общественной мысли, проекты преобразований были реформами «сверху». Крестьянская война 1606—1607 гг. несла социальные требования низов. Они облекались и в утопические формы, как, например, первая, если не по времени, то по популярности социально–утопическая легенда о «царе–избавителе». Но и она была порождением реальной действительности, требовавшей преобразований еще в середине XVI в. В результате кризиса второй половины века они стали жизненно насущными и не допускавшими промедления, тем более что внешние вторжения в страну вообще исключали отсрочку действий.
Существовала ли не утопическая, а исторически данная, реальная альтернатива политике, заведшей страну во всеобщий кризис? Вопрос сложнейший. И ответ на него пока не дан, хотя и поставлен исследователями, что в высшей степени актуально.
Путь к кульминации шел через долгую полосу жесточайшего кризиса, выбившего из колеи, сорвавшего с родных мест и выбросившего на далекие земли — русские и не русские — массу производительного населения. Это был горчайший урок социального опыта, между прочим, и опыта преодоления исконной территориальной и общественной ограниченности. Часть этих людей, переживших кризис, как‑то обосновавшихся на местах миграции и эмиграции, вернулась в первые годы XVII в. на родину. Бежавшие вразброд, они возвращались в строю, чтобы еще раз поспорить — да как! — с господствующим классом за личную независимость и собственное хозяйство — точку приложения трудолюбия, почина, выдумки, творческих способностей. Они возвращались к родным местам для дотоле невиданной пробы сил в борьбе с господствующим классом. Совсем немногие из них способны были стать организаторами и идеологами, но и простачками они не были. Очень емко содержание понятия о свободном крестьянстве, да и пребывание на окраинных и зарубежных землях учило немалому.
По словам И. И. Смирнова, «первое место в восстании Болотникова, бесспорно, принадлежит холопам. Об этом свидетельствуют прежде всего масштабы участия холопов в этом восстании»[671]. Автор приводит и данные о численности холопов, вовлеченных в активную борьбу. Но, как справедливо говорит
И. И. Смирнов, роль холопов в восстании определялась не только их численностью: «Холопы — участники восстания Болотникова — обладали рядом качеств и черт, дававших им возможность играть роль наиболее активного элемента в среде восставших»[672].
Обратимся к «качествам и чертам», которые обусловили, как писал И. И. Смирнов, возможность «играть роль наиболее активного элемента в среде восставших». Эти «качества и черты» сопряжены с социальными особенностями самой (правда в свою очередь неоднородной) категории зависимых людей, охватываемой понятием «холопства»: «Само положение холопов в общественном строе Русского государства стимулировало их политическую активность и толкало их на борьбу против своих господ. Отношения крепостнической эксплуатации были для холопа гораздо обнаженнее, а формы ее значительно более грубыми и тяжелыми, чем для крестьянина»[673]. Но чтобы быть в авангарде, требовалось и находиться на более высоком уровне идейного развития по сравнению с массой участников борьбы. И. И. Смирнов (вслед за Б. Д. Грековым) отмечает, что холопы «ближе, чем крестьяне, соприкасались с центрами политической и культурной жизни Русского государства», «в какой‑то степени приобщались к культурным условиям эпохи», и то, что «общие условия городской жизни и скопление большого количества холопов во дворах феодальной знати создавали возможность для холопов общаться друг с другом»[674].
