даже не желаете слышать их плач, не то, что иметь о них хотя бы минимальную заботу. А затем, когда они вырастут, вы договариваетесь, и они, и вы, никак не принимать нас в расчет – и не только на деле, но еще и на словах, поскольку они называются только вашими детьми, и от вас получают имя, фамилию семьи и все, что имеют, без какого-либо упоминания о нас.
Улисс. Это сделано не без величайшей обдуманности.
Олениха. А какова причина, если не ваша власть, как и во всех других делах? Чтобы мочь больше нас, вы всегда судите по-своему (a vostro modo).
Улисс. Причина в том, что дети имеют чувственную душу и человеческое бытие только от нас.
Олениха. И мы тут не при чем?
Улисс. В этом – нет; ты ведь должна знать, что женщина сама по себе может дать тому, кто рожден от нее, только душу растительную, такую, какую имеют растения; и не может вести их к большему совершенству без мужчины[74]. И потому природа, которая ничего не делает напрасно, не создала среди растений мужского и женского пола; и если все же сделала в каком-то из них, как например, в кизиле, то только растение женского пола дает плод, мужское – бесплодно, и не стремится, чтобы соединились вместе, потому что то, что рождено от них, имеет растительную душу, что может дать только женщина. И то, что это истина, видно на курицах, которые сами по себе производят яйцо, имеющее, само собой, растительную душу, затем оно растет до некоторого определенного размера; но из них [яиц] нельзя еще сделать живое существо, обладающее чувственной душой, если куры не соединяются с петухом, который дает им ее. И вы, женщины, также иной раз производите сами по себе в матке часть плоти, называемую врачами ложный плод, который, имея растительную душу, растет до определенного размера, но отнюдь не чувствует, потому что не имеет чувственной души, так как ее дает, как я сказал, мужчина. Итак, если наши дети имеют бытие, одушевленное чувственной душой, и, наконец, человеческое бытие от нас, они заслуженно называются нашими; и по этой одной причине вам позволено оставлять их, когда [все] получается удачно, чего не позволено нам.
Олениха. А какую награду имели наши труды по их воспитанию?
Улисс. Ту, что они [женщины] имеют постоянно: быть всегда в почете и при их [детей] поддержке (даже если вы их не оставляете), когда умрет отец; потому что это делают почти все дети, а кто не делает, не заслуживает называться человеком. Но природа, чтобы дети не пренебрегали ими [матерями], вложила в них некоторую склонность к любви к матерям, так что, кажется, большая часть [детей] любит их более нежно, чем отцов.
Олениха. Да разве мы не любим очень сильно и детей, и наших мужей? Более того, были те среди нас, кто, услышав о смерти своих детей, сами внезапно умирали, и другие, которые, видя смерть мужа, собственными руками умерщвляли себя вместе с ним, считая, что им не позволено ни жить без мужа, ни честно сочетаться браком более чем с одним.
Улисс. Эти вещи, хотя на первый взгляд кажется, что они заслуживают какой-то похвалы из-за мнения, что они [женщины] совершают их от любви и величия души, происходят все же скорее из безумия или поистине из малодушия и из сомнения, что они не сумеют жить одни; потому что, если бы природа, которая во всех вещах делает всегда наилучшее, знала, что было бы лучше, чтобы муж и жена умерли в одно и то же время, – она бы сделала это. Но оставим эти столь длинные речи. Ты хочешь возвратиться в свое первое бытие и отправиться со мной в Грецию?
Олениха. Нет, говорю, потому что я не хочу никоим образом вновь становиться женщиной. Ты должен был, во всяком случае, увидеть, разумны или нет причины, которые я тебе привела.
Улисс. И поскольку они мне не кажутся [разумными], я снова тебя спрашиваю об этом.
Олениха. ТЫ хорошо говоришь, потому что это не касается тебя. По крайней мере, я олениха, такая же, как [мой] супруг – [олень], и я брожу кругом, как и он, и не имею столько страданий при рождении своих детей и не имею столько хлопот в их воспитании, какие имела бы, если бы была женщиной.
Улисс. Так у вас еще нет трудностей и страданий при ваших родах. И потом у вас нет необходимости очищаться, как делают наши женщины?
Олениха. Да, но природа дала нам столько силы, что мы можем делать это сами, и столько знаний, что мы прибегаем к питанию некоей определенной травой, называемой ара (ага), которая возвращает нам прежнее здоровье.
Улисс. И у вас нет также при воспитании ваших детей так много беспокойства, как у нас при воспитании наших?
Олениха. По сравнению с вами – малейшие, поскольку они [наши дети] гораздо меньше в чем-то нуждаются, чем ваши, они нам доставляют меньше трудностей; и те немногие, поскольку их вызывает естественный инстинкт, который направляет нас во всех наших действиях, ничуть не кажутся нам таковыми; а у вас, которых не направляет так постоянно природа, они кажутся более тяжелыми. Так что не утруждай себя больше, Улисс, побуждая меня вновь стать женщиной; ведь такой оленихой я живу гораздо более довольная и гораздо более свободная, чем когда была женщиной. Но говорю тебе честно, что, если бы я должна была изменить положение, я бы более охотно стала человеческим созданием, нежели превратилась в какое-либо другое животное. И могу тебе это подтвердить тем, что, когда я должна произвести потомство, я чаще избегаю тропинок, сделанных зверьми, чем дорог, протоптанных людьми. Итак, отправляйся в свое путешествие, а я, равным образом, отправлюсь проживать то, что мне остается из жизни, в этих лесах; потому что после того, как я вновь обрела возможность говорить, не становясь снова женщиной, я не испытываю зависти к богам, равно и к людям.
Улисс. Я не хочу, Олениха, чтобы ты оставалась до такой степени при этом своем мнении; но [хочу], чтобы ты считала, что мужчины понимают больше вас и что я тебе так советую только для твоего блага и ради любви, которую к тебе питаю, ради того, что ты из моей Греции, а не ради какой-либо своей пользы.
Олениха. Вы говорите так всегда, когда мы общаемся с вами; и тем не менее всегда считаете нас ниже себя.
Улисс. Кроме этого, ты должна иметь в виду, что Цирцея вернула тебе возможность разговаривать только потому, чтобы ты могла сказать мне о своем намерении, ведь она желает, чтобы я сделал вновь людьми только тех [животных], которые захотят [этого]. Так что, если ты захочешь остаться оленихой, ты не сможешь больше разговаривать – вещь, которая, как ты это показываешь, тобой весьма ценится.
Олениха. Если бы я в это поверила, не знаю даже, что со мной бы стало.
Улисс. О! Разве ты не должна верить в это, когда знаешь, что олени не разговаривают?
Олениха. Но какое это имеет значение? Я должна общаться только с оленями, а у нас есть другие способы, чтобы открыто заявлять друг другу о своих нуждах; каковы так малы и так редко [используются], что причиняют нам мало беспокойства. Так что ищи других, Улисс, так как, что касается меня, то я хочу остаться в этом состоянии.
Диалог VI
УЛИСС И ЛЕВ
Улисс. Не знаю, по какой причине природа, которая, как говорится, никогда не ошибается, создала только в человеческом роде столь отличной женщину от мужчины. Если посмотреть среди птиц, [увидишь, что] одна такая же, как и другая или, действительно, так мало отличается, что [это отличие] почти незаметно. И никто не считает, что именно самка в высиживании яиц и во вскармливании детей должна выносить больше труда, чем самец. Подобное случается и у животных, живущих на земле, и у тех, кто живет в воде, из-за того, как я сказал, что самка обладает такими же качествами и такой силой, как и самец. Но в человеческом роде женщина имеет настолько меньшую
