кассеты, будто саундтрек искал под Сенино выдворение. Глупо, подумала она, глупо и жалко. И тут же осеклась: это не про него, это про тебя, идиотка ты конченая.
— Пока, — пробормотала чуть слышно, но Фрост, конечно, не ответил.
Воздух снаружи был холодный и липкий. Дождь моросил мелкой водяной взвесью.
Дядя Витя стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. Когда Сеня вышла, он коротко кивнул.
— Тебе же в сторону центра автобус нужен?
— Ага.
— Ну пошли.
За спиной хлопнула дверь, шаги Фроста не послышались.
— А Федю ждать не будем? — спросила Сеня, словно непонятно было, что Фрост больше никогда с ней по одной дороге идти не станет.
— Не. — Дядя Витя вздохнул. — Приберется и домой отчалит, я тебя как раз провожу.
Сеня очень захотелось схватить его за рукав и проговорить быстро-быстро: «Передайте ему, пожалуйста, что мне не важно, где его мама, это я спросила, чтобы паузу занять, это я глупая просто, я не хотела никого обидеть, ни Федю, ни вас». Но язык приклеился к нёбу. Вместо этого вышло:
— У вас тут уютно.
— Да уж... — Дядя Витя хмыкнул. — По-своему.
Они шли вдоль забора, в свете фонарей тот был как глянцевый, хотелось пройтись по нему ладонью, смахнуть дождевые капли, но Сеня спрятала руки в карманы и упрямо смотрела себе под ноги. Прокладка в трусах набухла и стала тяжелой от крови. Ботинки чавкали. Этот мерзкий звук, этот дождь, темнота и расквасившаяся дорожка прекрасно подходили тому, что Сеня чувствовала внутри.
— Не замерзла? — спросил дядя Витя, наверное, чтобы не молчать.
— Нормально, — нехотя соврала Сеня; стылость успела пробраться под плащ, еще и в горле засаднило.
— Федя у нас парень вспыльчивый, — продолжил дядя Витя. — Не принимай близко к сердцу. Он по матери скучает сильно, а говорить про это не хочет... Короче, ты себя не кори. И на свой счет не принимай.
От его жалости стало еще паршивее. Сеня ответила резко:
— Я и не принимаю.
Если уж врать, то врать до конца. Дядя Витя только плечами пожал:
— Ну и хорошо.
До остановки дошли молча. Дождь усилился и дробно стучал о навес над покосившейся лавочкой.
— Спасибо, — пробормотала Сеня. — За чай и конфеты. И что проводили...
— Да не за что. — Дядя Витя обтер лицо рукавом. — Зарядило, конечно, теперь лить будет до ноября...
Но говорить о погоде Сеня не планировала. Отвела глаза, сказала через силу:
— Я не хотела никого обидеть...
— Я знаю, — перебил ее дядя Витя и сжал ее плечо своей тяжелой ладонью.
Автобус показался за поворотом и бодро двинулся к остановке. Они неловко попрощались, Сеня взобралась в салон, передала мелочь сонному водителю. Дядя Витя дождался, пока она сядет у окна и помашет ему через стекло, и медленно пошел обратно в темноту к забору. Теперь можно было бы и заплакать, но слезы застряли в горле. Еще и автобус дернулся так, что Сеня покачнулась и врезалась локтем о поручень. От боли стало чуть легче. Сеня просунула руку под плащ и водолазку. Вцепилась ногтями в складку на животе. Посидела так, чувствуя, как наливаются болью полукруглые ранки. Вдавила посильней. Хотелось, чтобы прямо до крови, мало ей месячных, пусть еще и кожей кровоточит. «Тупая идиотка», — проговорила она своему несчастному отражению в окне. В ответ завибрировал телефон. Сердце подскочило — Фрост? Да с чего бы, конечно. В аське светилось непрочитанное сообщение от Геры.
ГеRRRа: куда пропала, малышок?
ГеRRRа: у меня тут такая движуха, света белого не вижу
ГеRRRа: трехглазый нервы тянет, на работе завал, мама мозг вынесла
ГеRRRа: расскажи, как там ваши тусовки века?
а то я как бабка живу
Сеня просмотрела сообщения, но отвечать не стала. Пусть Гера попереживает, а не обиделась ли забытая ее сестричка, пока она там живет свою большую сложную жизнь. Сеня сунула телефон в карман. До ее остановки было еще две чужих, Сеня проехала их, закрыв глаза. Пальцы под плащом и водолазкой продолжали стискивать складку кожи, боль помогала не плакать.
Дома пахло тушеной капустой. Сеня открыла дверь своим ключом, глянула на часы, висевшие над кухонным проемом. Восемь. Поздновато, конечно. Мама вышла навстречу с лопаточкой наперевес, глянула так, будто Сеня в чем-то виновата. Она и была, вот только маме о том знать не полагалось. Сеня отвернулась к вешалке, чтобы ее не выдали вспыхнувшие щеки.
— Ну и где ты шляешься? — спросила мама; голос звучал напряжено.
Плохо-плохо-плохо-плохо. И в голове, как назло, стучало от усталости, и ни единой мысли не вспыхивало, как отмазаться от пропажи денег из маминого кошелька.
— У нас же дополнительные занятия к экзамену поставили, я говорила, — пробормотала Сеня, устраивая плащ на крючке.
— Ничего ты не говорила, — огрызнулась мама; с лопатки соскользнул кусочек капусты, и мама поймала его свободной ладонью. — Ладно. Руки мой, иди ешь. Хоть тебя покормлю.
Вздохнула и вернулась на кухню. Сеня проскользнула по коридору, дверь в родительскую спальню была закрыта. Значит, отец дома и не в духе. Сеня наскоро помыла руки, присела на унитаз, отлепила набухшую от крови прокладку, аккуратно свернула ее и замотала туалетной бумагой, сунула в мусорку, сменила на свежую, снова помыла руки и пошла на кухню,
— Случилось чего? — спросила Сеня, усаживаясь за стол.
Мама молча поставила перед ней тарелку с тушеной капустой и кружочками сосисок. Пахло вкусно, Сеня наколола на вилку кусочек, отправила в рот.
— Вкусно. — Тревога отпускала, даже поболтать захотелось, но мама определенно была не в духе.
— Да прям уж, — нахмурилась она. — Пересолила. И в кашу все разварилось.
— Ничего не разварилось. — Сеня обмакнула сосиску в соус.
Мама моргнула.
— А папа твой сказал, что невкусно, — сказала вполголоса и даже на дверь обернулась: не стоит ли отец в коридоре.
— И ты расстроилась, что ли? — Сеня даже улыбнулась, но зря.
Мама тут же поджала губы.
— Я тут, думаешь, весь день чаи гоняю? Весь день не присела, а вам невкусно!..
— Так мне же нравится... — начала Сеня, но мама уже вернулась к плите, схватила сковороду с капустой и выставила на подоконник.
— Пусть остынет, — сказала она, не оборачиваясь. — А утром в школу пойдешь и на
