будто ничего не случилось. И можно просто разойтись по домам.
Фрост врать не умел, зато умел быстро ходить. Сарайка вылезла из темноты боком, черный прямоугольник с узким козырьком, знакомая корка ржавчины на двери, в стекле — крошечные трещинки, как паутина. Фрост зашел за угол, дернул за задвижку, и полоска железа скрипнула, как живая. Ружье висело там же, где и всегда, — в старом шкафу, за куртками, над колченогим чемоданом. Они с отцом договаривались не брать без спроса, предупреждать, что берешь, просто так не брать. Фрост кивал, отец верил. Ведь с детства было понятно, что Феденька совершенно не умеет врать. Зато неплохо научился недоговаривать.
Фрост снял чехол. Металл был холодный, холодил пальцы. Стукнуло в висках. Руки сами знали, что делать. На подоконнике — пара коробок с патронами, отец списал еще до проверки. Щелк — привычный звук, а ток все равно побежал по спине. Фрост вышел под навес. В сторону леса как раз бил фонарь. Куча пустых банок поблескивала в его лучах. Фрост поставил четыре банки на старую доску, пятую на столбик. Расстояние — на глаз, не проверяя. Плечо к дереву, ладонь под цевье, ствол направлен на банки.
Фрост не думал про собственные уши, про далеких соседей, про папу, который ушел всего ничего, до остановки. Может, только чуть-чуть про Сеню и ее взгляд, который цеплялся за него весь день, как колючка. Внутри все наконец-то стало ровно: ушла тревога и злость, остались рука, ствол, качнувшаяся банка и мягкое, сухое «бах» — отдача в плечо, короткий дымок, от которого захотелось проморгаться. Ближняя банка упала, будто у нее подрезали ниточку. Вторая держалась, и это бесило. Бах. Банка дернулась, осталась стоять. Бах. Упала.
Фрост стрелял еще. Первое раздражение ушло после второго выстрела. С третьего пришла тишина — та, за которой он и шел. Фрост двигал банки, ставил их дальше, ближе, менял угол. Мешал дождь, сырые перчатки, не хватало света, но все это были мелочи. Голова наконец перестала выдавать картинки: как отец идет рядом с Сеней к остановке, как извиняется за грубость сына, как Сеня поджимает губы и смотрит презрительно. Бах! Бах! Бах!
Наконец Фрост выдохнул и прислушался. Трасса где-то за домами шуршала шинами. Ветер шевелил провода. С крыши сарайки капала на жестяной лист, и каждый удар капли сам был похож на выстрел. Надо было сворачивать тир.
Плечо ныло, ладони были влажные, рубец на большом пальце снова кровил — тонкая царапина приоткрылась. Все это было правильно, было хорошо. Фрост вытащил гильзы, собрал, бросил в ржавое ведро. Ружье протер рукавом, проверил замок, еще раз провел пальцем по стволу — привычное движение, как по ребру старой скамейки, чтобы убедиться, что ни с чем не налажал. Вернулся в сарайку, повесил ружье в шкаф, задвинул чехол и куртки на место. Дверь закрылась без скрипа. Фрост постоял секунду в темноте, пока глаза снова не поймали контуры, и только потом вышел.
Снаружи дождь перешел в ровную морось. От леса пахло сырым деревом и железом. И порохом. Фрост взял оставшиеся банки, выкинул в мусорную бочку у забора. На мгновение представил, как папа зайдет, заглянет туда утром, увидит мелкий мусор, поймет все сразу, у него глаз на такое точный. Но дальше думать не стал. Оставалась всего одна задача — успеть домой раньше, чем вернется папа. Благо тот обязательно остановится тайно покурить.
До дома Фрост бежал. В кроссовки набралась вода. Дул ветер, холодил вспотевшую шею. Фрост перепрыгнул через лужу, приземлился в соседнюю, грязь брызнула на джинсы. В голове, как всегда после стрельбы, было пусто и ясно. Никакой тяжелой злости, никаких пульсирующих висков. Как будто вдавил reset и система перезагрузилась. Фрост взбежал по лестнице, провернул ключ осторожно, без рывка. Прислушался — никого. Сбросил кроссовки, вытащил стельки, поставил к батарее. Встряхнул толстовку и сунул в стиральную машинку. Вода с волос стекла на воротник. Фрост задержался в дверях кухни — свет с улицы чуть подсвечивал стол, папины кроссворды и забытую с завтрака турку. Он прошел в комнату. Компьютер выключен, как и оставлял. Папа бы и не стал копаться в его вещах, а если бы и стал, все равно ничего толком бы не понял. На столе — тетрадь, развернутая на задаче с прогрессиями. Надо бы доделать, но голову уже начало кружить, как от банки пива. Так бывало, если резко попустит злость, после нее тело пустое, ничем не заполненное, может, только немного дымом, от сгоревшего пороха. Мигнул экран телефона. Фрост не стал читать. Сначала перевести дыхание. Раз-два. Вдох глубже, задержка. Медленный выдох. А уж потом посмотреть, какой активной и насыщенной жизнью живет его гильдия, пока он тратит время на разговоры и решение банальных задачек. Нет, сначала нужно подышать.
Когда в подъезде раздались папины шаги, Фрост уже был в порядке: смыл с рук серые хлопья окалины, вытащил из-под ногтей машинное масло. Даже умылся, рассмотрел себя в зеркале — лицо от тусклого света лампы как у покойника, но глаза ясные. Хорошо. Обычный пацан после тяжелого дня.
Папа с порога начал насвистывать, всегда так делал, если не выдерживал тишины. Фрост щелкнул чайником, расставил по столу кружки, заварку, сахарницу. Действия занимали руки, пока папа возился в ванной, потом вышел, обтирая шею полотенцем.
— Может, есть хочешь? — спросил виновато, словно это он привел в сторожку Сеню, а не наоборот.
— Не, чая попью и спать.
— Весь вечер пустые кишки полощешь.
— На ночь есть вредно.
Это был их привычный спор. Папа вечно ворчал, что Фрост малоежка, а Фрост оскорблялся и на слово это детское, и на факт насилия едой.
— Ну, хозяин — барин. — Папа открыл холодильник и застыл перед ним, рассматривая пустые полки. — Негусто, конечно...
— Холод не выпускай, а! — Фрост распотрошил упаковку печенья. — Маслом помажь и съешь.
Папа послушно вернулся за стол, отрезал шмат масла, сверху положил печенье. Потом поднял на Фрост тяжелый взгляд. Блин. Не обойдется. Фрост откинулся на стуле, скорчил самое равнодушное выражение лица:
— Ну что?
— Нельзя так бросаться на людей, — начал папа. — Особенно на девочек.
— Я не кидался...
— Ты видел, как Сеня испугалась? А если бы она заплакала, что нам тогда с ней делать?
Фрост вспомнил, как влажно блестели глаза Сени, когда она натягивала плащ, путаясь в рукавах.
— Заперли бы ее в сторожке, пусть себе плачет, не услышал
